— Лечи меня! Лечи, ну где ты ходишь, криворукий?! — Денис орал в монитор так, что на дорогой изогнутой матрице, казалось, оседала слюна.
Он яростно вдавливал кнопки механической клавиатуры, создавая в гостиной шум, похожий на перестрелку мелким калибром. Ему было тридцать восемь лет, но в синюшном свете RGB-подсветки, отражающемся на его потном лице, он выглядел как переросток-подросток, которого забыли забрать из компьютерного клуба нулевых. На нем была растянутая футболка с логотипом игры десятилетней давности, а на столе, среди переплетения проводов, громоздились пустые банки из-под энергетика и коробка с засохшими корками пиццы.
Марина стояла в дверном проеме уже минут пять. Она смотрела на широкую спину мужа, сгорбленную в геймерском кресле, которое стоило как подержанный автомобиль, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно перегорает. Это была не злость, не обида, а тяжелая, свинцовая усталость от созерцания одной и той же картинки.
— Денис, нам надо поговорить, — произнесла она, стараясь перекрыть шум вентиляторов системного блока, работающих на пределе.
— Сейчас, зай, у нас босс! Пять процентов ХП осталось, не сбивай тайминг! — рявкнул он, не оборачиваясь. Его пальцы продолжали выбивать бешеную чечетку на клавишах.
Марина подошла к столу и решительным движением выдернула шнур наушников из гнезда. Звук взрывов и воплей орков ворвался в комнату, смешавшись с реальной тишиной квартиры. Денис подскочил, срывая гарнитуру с головы. Его лицо перекосило от негодования, будто у него только что отняли кислородную маску.
— Ты нормальная вообще? — он развернулся к ней, и в его глазах всё ещё плясали цифровые тени. — Мы рейд два часа собирали! Меня сейчас кикнут за АФК, ты понимаешь, что это штраф? Это репутация клана!
— Твоя репутация в реальной жизни меня волнует больше, чем твой клан эльфов, — холодно ответила Марина, скрестив руки на груди. — Выйди из игры.
— Нельзя выйти, это онлайн, тут нет паузы! — он попытался вернуть наушники на место, но Марина перехватила его руку. Её ладонь была сухой и жесткой.
— Денис, мне тридцать четыре года. Вчера я встретила Ленку с работы, она уже второго в школу повела. А мы с тобой живем как студенты в общежитии. Пицца, игры, сериалы до трех ночи. Тебе не кажется, что этот уровень мы затянули?
Денис шумно выдохнул, откинулся на спинку кресла и закатил глаза. Этот жест был отработан годами — демонстрация мученика, которого отвлекают от великих дел какой-то бытовой ерундой.
— Опять? — протянул он с нескрываемым раздражением. — Марин, мы же договаривались не портить пятницу. Я всю неделю пахал в офисе, сидел на этих душных совещаниях, слушал бред начальника. Я имею право расслабиться? Я не бухаю в гаражах, не шляюсь по бабам. Я сижу дома, в метре от тебя. Что тебе ещё надо?
— Мне нужен муж, а не сосед по комнате с дорогой приставкой, — Марина говорила ровно, чеканя слова. — Мы женаты шесть лет. И каждый раз, когда я завожу разговор о детях, ты ведешь себя так, будто я предлагаю тебе отрезать ногу.
— Потому что это и есть ампутация! — Денис всплеснул руками, едва не сбив банку с энергетиком. — Ампутация свободы! Ты хочешь, чтобы мы превратились в этих унылых зомби с мешками под глазами? Ты видела Пашку? Он постарел лет на десять за год! У него не жизнь, а день сурка: памперсы, колики, ипотека, теща. Он мне вчера пишет: «Ден, погнали в катку», а сам шепчет, чтобы мелкого не разбудить. Это жалко, Марин. Я не хочу шептаться в собственной квартире.
Он встал и прошелся по комнате, разминая затекшие ноги. Его движения были дергаными, нервными. Он чувствовал себя загнанным в угол зверем, которому предлагают добровольно надеть ошейник.
— То есть для тебя ребенок — это конец жизни? — уточнила она, следя за его перемещениями.
— Это смена приоритетов, к которой я не готов, — он остановился напротив неё, засунув руки в карманы растянутых домашних штанов. — Пойми ты, у нас сейчас идеально сбалансированная жизнь. Есть деньги, есть время. Захотели — поехали в горы, захотели — купили новый телик. А ребенок — это якорь. Ты привязываешь себя к одному месту на восемнадцать лет. Это как взять ипотеку на душу, только проценты платишь нервами.
— Тебе тридцать восемь лет, а ты боишься ответственности как огня, — Марина произнесла эту фразу не как обвинение, а как диагноз. — Ты рассуждаешь как подросток, которому мама не разрешает завести собаку.
— А при чем тут страх? — Денис скривился, словно съел лимон. — Это называется рациональный подход. Я просто не хочу усложнять геймплей там, где это не нужно. Зачем играть на хардкоре, если можно кайфовать на «изи»?
Он посмотрел на жену, оценивая степень угрозы. Марина не кричала, не била посуду, и это его напрягало больше всего. Обычно она вспыхивала и быстро остывала, но сегодня в её взгляде было что-то новое — холодная решимость. Ему нужно было срочно перевести тему, снизить градус, превратить всё в шутку, как он делал всегда.
— Слушай, ну чего ты завелась? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Хочешь, давай начнем с малого? Тест-драйв, так сказать. Демо-версия родительства.
— О чем ты?
— Заведем хомяка, — выдал он, и в его голосе прозвучало искреннее воодушевление своей гениальной идеей. — Серьезно! Смотри, он мелкий, живет в клетке, жрет мало. Если мы за два года не забудем его покормить и он не сдохнет, то засчитаем это как прохождение туториала. А если сдохнет — ну, поплачем пару минут и смоем в унитаз. Никаких психотравм, никаких алиментов.
Марина смотрела на него, и ей казалось, что пол под ногами начинает крениться. Он стоял перед ней, взрослый мужчина с легкой сединой на висках, и на полном серьезе предлагал заменить мечту о полноценной семье на грызуна, чей жизненный цикл короче, чем срок гарантии на его видеокарту.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила она. — Ты сравниваешь ребенка с хомяком?
— Я сравниваю уровень ответственности! — Денис снова сел в кресло и потянулся к мышке, решив, что кризис миновал и он блестяще разрулил ситуацию. — Хомяк — это моб первого уровня. Ребенок — это рейдовый босс. Нельзя идти на босса в стартовом шмоте, Марин. Надо прокачаться. Вот купим хомяка, потренируемся на нём, а там посмотрим. Может, тебе и хомяка хватит, чтобы реализовать материнский инстинкт. Он тоже пушистый и смешно пищит.
Он надел наушники, отгораживаясь от неё пластиком и кожзамом. Для него разговор был окончен. Он «победил» в этом словесном поединке, предложив компромисс, который считал верхом дипломатии.
Марина молча смотрела на его затылок. В этот момент она поняла, что перед ней сидит не муж, не партнер, и даже не друг. Перед ней сидел чужой человек, запертый в своем виртуальном мирке, где единственная ценность — это отсутствие сложностей. И этот человек только что предложил ей хомяка взамен будущего.
Спустя полчаса Денис появился на кухне. Адреналин от выигранного рейда всё ещё бурлил в крови, делая его движения резкими и порывистыми. Он открыл холодильник, обдав кухню холодным искусственным светом, и принялся изучать содержимое полок с видом инспектора, ищущего контрабанду. Марина сидела за столом, гипнотизируя взглядом рисунок на клеенчатой скатерти. Чай в её кружке давно остыл, покрывшись тонкой маслянистой пленкой.
— А где котлеты? — бросил Денис через плечо, гремя кастрюлями. — Мать обещала, что передаст. Или мы их уже утилизировали?
— Они в морозилке, — глухо отозвалась Марина, не поднимая головы. — Денис, сядь. Мы не договорили.
Он тяжело вздохнул, захлопнул дверцу холодильника с чуть большей силой, чем требовалось, и достал палку колбасы. Отрезав толстый ломоть, он плюхнулся на стул напротив неё, всем своим видом демонстрируя, как сильно его утомляет этот разговор. Жевание колбасы без хлеба выглядело вызывающе, словно акт протеста.
— Марин, ну какой разговор? — проговорил он с набитым ртом. — Ты опять про этот свой «проект»? Слушай, я только что спас мир от древнего зла, у меня дофамин зашкаливает, а ты хочешь загрузить меня бытовухой. Давай не будем портить вайб.
— Это не бытовуха, Денис. Это наша жизнь, которая проходит мимо, пока ты спасаешь нарисованные миры, — Марина наконец посмотрела на него. В её глазах плескалась холодная решимость, смешанная с брезгливостью. — Ты называешь детей концом свободы. Но скажи мне, что такое твоя свобода? Возможность жрать колбасу в два ночи и орать в монитор?
Денис перестал жевать. Он проглотил кусок, вытер рот тыльной стороной ладони и наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо изменилось: маска веселого раздолбая сползла, уступив место циничной гримасе.
— Моя свобода — это отсутствие дебаффов, — жестко произнес он. — Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Ребенок — это перманентный штраф ко всем характеристикам. Минус сто к золоту, минус пятьдесят к выносливости, минус двести к морали. Ты видела наших общих знакомых? Вспомни Серегу. Он был душой компании, мы с ним на байках гоняли в Крым. А сейчас? Это же зомби с коляской! Он не живет, он функционирует. У него взгляд, как у побитой собаки. Я встретил его неделю назад в супермаркете, он выбирал смесь по акции и выглядел так, будто хочет повеситься прямо в отделе детского питания. Ты этого для меня хочешь? Чтобы я превратился в унылое говно, которое радуется тому, что ребенок покакал?
— Серега счастлив, Денис. Он просто устал, но он любит свою дочь, — возразила Марина, чувствуя, как внутри закипает гнев. — А ты путаешь счастье с комфортом. Ты просто не хочешь напрягаться.
— Естественно, я не хочу напрягаться! — он почти выкрикнул это, ударив ладонью по столу. — Я пашу на работе, чтобы в свободное время делать то, что хочу Я. А не слушать визги, вытирать слюни и нюхать чье-то дерьмо. Зачем мне это? Чтобы стакан воды в старости подали? Да я на эти деньги найму сиделку с модельной внешностью, она мне не только воды подаст, но и виски нальет!
Он встал и прошелся по тесной кухне, размахивая руками. Ему казалось, что он излагает неоспоримые истины, до которых жена просто не доросла в силу своей «бабской прошивки».
— Ты пытаешься повесить на меня кандалы, Марин. Тебе не дает покоя, что я свободен. Тебе завидно, что я могу сорваться в выходные на страйкбол или купить новую видеокарту за двести тысяч. Тебе нужно, чтобы я страдал, как все. Это же ваша бабская логика: если мужик счастлив сам по себе, значит, он неправильный. Его надо срочно припахать, повесить на него ярмо, чтобы он свету белому не радовался.
— Я хочу семью, Денис! — голос Марины сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Нормальную семью, где люди заботятся друг о друге, а не считают, кто сколько потратил на себя. Где есть продолжение. А ты ведешь себя как паразит. Ты сосешь из меня энергию, заботу, время, а взамен даешь только свои грязные носки и рассказы о том, какой ты крутой в интернете.
— Ах, вот как мы заговорили? — Денис зло усмехнулся, его глаза сузились. — Паразит, значит? А кто платит за эту квартиру? Кто оплачивает твой фитнес, твои маникюры, этот чертов безглютеновый хлеб? Я! И я имею право тратить свои оставшиеся деньги на то, что приносит мне удовольствие. Видеокарта дает мне 4К разрешение и сто двадцать кадров в секунду — это чистый кайф. А что мне даст твой ребенок? Бессонные ночи и истеричную жену в халате?
Он подошел к ней вплотную, нависая сверху. От него пахло дешевым дезодорантом и застарелым потом.
— Признайся честно, Марин. Тебе не ребенок нужен. Тебе нужен инструмент контроля. Пока у нас нет детей, я могу в любой момент собрать вещи и свалить. Я мобилен. А с ребенком ты меня привяжешь. Сделаешь из меня функцию кошелька. «Денис, дай на памперсы», «Денис, дай на врачей», «Денис, мы не поедем в отпуск, потому что мелкому нужны брекеты». Я знаю эту схему. Ты хочешь убить во мне личность и оставить только банкомат.
Марина смотрела на него и с ужасом понимала, что он действительно в это верит. В его искаженной реальности любовь была сделкой, а дети — инструментом шантажа. Он выстроил вокруг себя крепость из эгоизма, и любой, кто пытался туда войти не по его правилам, объявлялся врагом.
— Ты считаешь себя личностью? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Денис, личность — это тот, кто что-то создает. А ты просто потребитель контента. Ты пустой. Внутри тебя только коды, пиксели и страх, что кто-то отберет твою игрушку.
— Зато я честный! — рявкнул он, отшатываясь от неё, как от прокаженной. — Я не прикрываюсь высокими словами о «продолжении рода» и «смысле жизни». Мы живем один раз, Марина. Один, сука, раз! И я не собираюсь тратить этот единственный шанс на то, чтобы обслуживать чужую жизнь, даже если эта жизнь вылезла из тебя. Можешь называть меня эгоистом, мне плевать. Здоровый эгоизм — это признак интеллекта. А альтруизм — удел неудачников, которым нечем заняться.
Он схватил со стола недоеденную колбасу и направился к выходу из кухни. В дверях он остановился и бросил, не оборачиваясь:
— И запомни: тема закрыта. Хочешь нянчиться — купи себе куклу. Или того хомяка. А меня в свои планы по размножению не вписывай. Я пас.
Денис вышел, оставив Марину одну в тишине кухни, которая теперь казалась не уютной, а стерильно мертвой, как операционная после неудачной операции. Гудение холодильника звучало как похоронный марш по их браку, но Денис этого не слышал — из гостиной уже доносились звуки загрузки нового матча.
Марина не осталась на кухне оплакивать свой брак. Слёз не было, внутри неё образовалась сухая, выжженная пустыня, где вместо ветра гуляло только холодное понимание реальности. Она медленно прошла по коридору, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги, будто она шла сквозь густую, вязкую смолу. Вернувшись в гостиную, она увидела ту же картину: широкая спина, мерцание монитора, ритмичные щелчки мыши. Денис уже забыл о разговоре, он «сохранился» и продолжил игру с того места, где его прервали. Для него жизнь делилась на уровни, и неприятные кат-сцены с женой можно было просто пропустить.
Она подошла к сетевому фильтру, светящемуся красным глазом в путанице проводов, и нажала кнопку выключения.
Экран погас. В комнате наступила абсолютная, звенящая темнота, нарушаемая лишь уличным светом фонарей, пробивающимся сквозь жалюзи. Денис замер. Несколько секунд он сидел неподвижно, осознавая произошедшее, а затем медленно, с пугающим спокойствием снял наушники и развернулся к ней. В полумраке его лицо казалось серой маской.
— Ты совершила ошибку, — тихо произнес он, и в этом тоне было больше угрозы, чем в любом крике. — Я не сохранился после босса. Ты только что уничтожила два часа моей жизни.
— Твоя жизнь уничтожена не мной, Денис. Ты сам её стёр, заменив суррогатом, — Марина стояла над ним, скрестив руки. Теперь, в темноте, она чувствовала себя увереннее. — Ты говорил о свободе на кухне. О том, что ты независимый мужчина, а я хочу тебя привязать. Давай разберем твою независимость на запчасти?
— Не начинай, — процедил он сквозь зубы. — Включи пилот, пока я не вышел из себя.
— Твоя свобода, Денис, держится на моих плечах, — продолжила она, игнорируя его приказ. — Ты не знаешь, какого числа нужно подавать показания счетчиков. Ты не знаешь, где лежат твои чистые трусы, пока я не положу их на полку. Ты даже не знаешь, какой у нас тариф на интернет, который ты так боготворишь. Ты существуешь в пузыре комфорта, который я надуваю каждый день. И ты боишься, что ребенок лопнет этот пузырь. Ты боишься не ответственности, ты боишься, что я перестану быть твоей прислугой и стану мамой для кого-то другого.
Денис резко поднялся. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о диван. Он подошел к Марине вплотную, нарушая все мыслимые дистанции. Его дыхание было тяжелым, пропитанным злобой.
— Ты попрекаешь меня заботой? — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Это твоя женская функция, Марина. Не надо делать из стирки белья подвиг Геракла. Я приношу в дом деньги. Я покупаю продукты. Я обеспечиваю тебе крышу над головой, под которой ты можешь играть в домохозяйку. Мой вклад — финансы, твой вклад — быт. Это честная сделка. А теперь ты хочешь нарушить условия контракта и подсунуть мне третьего лишнего.
— Ребенок — это не третий лишний, это плод любви. Если любовь есть, — твердо сказала она, глядя ему в переносицу. — Но ты любишь только свой комфорт.
— Да, я люблю комфорт! — рявкнул он, окончательно теряя контроль над интонацией. — И я не скрываю этого! А ты хочешь превратить наш дом в филиал ада. Хорошо, давай начистоту. Ты так хочешь ребенка? Ладно. Заводи.
Марина опешила. Это было так неожиданно, что она на секунду потеряла нить разговора.
— Что?
— Ты слышала. Хочешь пузо — пожалуйста. Перестань пить таблетки, ищи дни овуляции, делай, что там вам, бабам, надо. Я даже поучаствую в процессе зачатия, так и быть, — он говорил это с таким цинизмом, будто предлагал ей одолжить денег под проценты. — Но на этом всё. Запомни, Марина: это будет ТВОЙ проект. Не наш. Твой. Я не встану к нему ночью. Я не буду гулять с коляской под дождем. Я не потрачу ни копейки из своего личного бюджета на погремушки. И если он будет орать, когда я отдыхаю, я просто сниму квартиру и буду жить отдельно, пока он не научится молчать. Тебе это подходит? «Семья» в одни ворота?
Его слова падали как камни, тяжелые и грязные. Он предлагал ей сожительство с условием полного игнорирования их общего ребенка. Но самое страшное было впереди.
— И ещё кое-что, — Денис понизил голос, и теперь в нем звучала холодная, липкая брезгливость. — Ты же понимаешь, что станет с тобой? Ты видела этих мамаш? Растяжки на животе, отвисшая грудь, вечный запах скисшего молока и детской присыпки. Ты превратишься в асексуальное существо. В наседку.
Он протянул руку и коснулся её плеча, но не ласково, а оценивающе, как покупатель щупает товар.
— Я женился на красивой женщине, Марина. На женщине, которую хочу. А не на инкубаторе. Если ты родишь, ты перестанешь быть для меня женщиной. Ты станешь «матерью моего ребенка», а это, поверь мне, совсем другая категория. Я не сплю с мамочками. У меня на них не встает. Так что, если ты выберешь ребенка, можешь забыть о сексе со мной. Будешь спать с младенцем, а я найду способ удовлетворить свои потребности. Мир полон свободных, ухоженных девушек, которые не пахнут подгузниками.
Марина отшатнулась от его руки, как от раскаленного утюга. Ей казалось, что её ударили под дых. Он не просто отказывался от отцовства, он шантажировал её их близостью, унижал её женское достоинство, заранее списывая её в утиль.
— Ты чудовище, — прошептала она. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? Ты ставишь мне ультиматум: или ребенок, или постель с тобой?
— Я ставлю тебя перед фактом, — Денис пожал плечами, возвращаясь к своему образу равнодушного циника. — Это биология, детка. Самцы не хотят самок, которые заняты потомством. Это инстинкты. Хочешь быть матерью — будь. Но не требуй от меня, чтобы я восхищался твоим обвисшим животом и мешками под глазами. Я эстет. Мне нужна красивая картинка. Если ты испортишь «графику», я удалю игру. Всё просто.
Он посмотрел на черный экран монитора, потом на жену. В его взгляде не было ни капли раскаяния, только раздражение от того, что придется ждать загрузки системы.
— Включи комп, — бросил он, отворачиваясь. — И иди думай. У тебя есть выбор: оставаться моей любимой женой, с которой мы поедем в Таиланд зимой, или стать одинокой матерью при живом муже, с которой я буду жить как с соседкой ради экономии на аренде. Решай. Но помни: назад откатиться нельзя. Сейвов в реальной жизни нет.
Марина смотрела на его профиль, освещенный лишь уличным светом, и понимала: это не просто ссора. Это был конец. Он не просто разбил её мечты, он втоптал их в грязь своими геймерскими ботинками, посмеявшись над самым сокровенным. Внутри неё что-то щелкнуло — громко и окончательно, как ломается хребет у надежды.
Марина не потянулась к кнопке включения компьютера. Вместо этого она сделала шаг назад и щелкнула выключателем верхнего света. Яркая, безжалостная люстра на пять рожков залила гостиную желтым электрическим сиянием, мгновенно убив всю таинственную атмосферу геймерского убежища. Комната вдруг стала выглядеть жалкой: пыль на полках, разбросанные носки, пятна на обоях и взрослый мужчина, жмурящийся, как крот, которого вытащили на солнце.
— Ты чего творишь? Глаза режет! — зашипел Денис, прикрывая лицо ладонью.
Марина молча прошла мимо него в спальню. Денис, чувствуя неладное, но всё ещё цепляясь за свою браваду, поплелся следом. Он ожидал истерики, слез, битья подушек — чего угодно, что вписывалось бы в его картину мира, где женщина — это существо эмоциональное и нестабильное. Но Марина действовала с пугающей механичностью. Она достала из шкафа дорожную сумку и начала методично складывать туда вещи: джинсы, свитера, белье, документы.
— О, началось! — Денис прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. На его губах играла кривая ухмылка. — Показательные выступления? Решила поиграть в «я ухожу к маме»? Марин, это клише. Сценарий устарел. Давай, положи вещи обратно, не смеши меня. Куда ты пойдешь на ночь глядя?
— Я вызвала такси, оно будет через десять минут, — спокойно ответила она, не прекращая укладывать стопку футболок. — Это не игра, Денис. И не показательное выступление. Это титры.
Денис нахмурился. Её спокойствие раздражало больше, чем крики. Оно пробивало его броню безразличия, заставляя чувствовать неприятный холодок где-то в желудке.
— Ты серьезно? Из-за того, что я не хочу сейчас детей? Из-за того, что я сказал правду про секс? — он повысил голос, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Ты рушишь семью из-за своих фантазий! Ты эгоистка, ты это понимаешь? Тебе плевать на меня, тебе нужен только «ребеночек»!
Марина застегнула молнию на сумке. Звук был резким, как выстрел. Она выпрямилась, взяла сумку в руку и повернулась к мужу. В этот момент она казалась ему незнакомой — высокой, стальной, чужой.
— Тебе тридцать восемь лет, Денис, а ты боишься ответственности, как огня! «Дети шумные», «дети мешают спать»! Ты сам как большой ребенок, которому нужна мамочка! Я устала нянчить тебя! Я хочу настоящего мужчину и отца, а не сожителя с игровой приставкой!
— Да что ты заладила-то?!
— Но дело даже не в детях. — не дала она ему договорить. — Дело в том, что ты мертв внутри. Ты давно заменил реальную жизнь на симулятор, где ты герой, где тебя ценят, где у тебя «золотая броня». А здесь, в этой квартире, ты просто испуганный маленький мальчик, который боится, что мама заставит его убирать игрушки.
— Я не мальчик, я мужик, который знает, чего хочет! — рявкнул он, но голос предательски дрогнул.
— Нет, — она покачала головой, и в её взгляде сквозила жалость, которая ранила его больнее всего. — Мужчина — это тот, кто строит. Дом, семью, будущее. А ты только потребляешь. Ты предложил мне хомяка, Денис. Хомяка! Потому что его можно смыть в унитаз. Ты и меня хотел бы смыть, если я стану неудобной, если я постарею или заболею. Ты не способен любить никого, кроме своего отражения в мониторе.
Она прошла мимо него, задев плечом, но даже не обернулась. Денис стоял в спальне, растерянный, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Но вместо того, чтобы остановить её, схватить за руку, попросить прощения, он почувствовал, как внутри поднимается волна злобного упрямства. «Пусть валит. Пусть узнает, как хреново одной в тридцать четыре. Приползет через неделю», — подумал он.
В прихожей Марина надела пальто. Она положила ключи от квартиры на тумбочку, рядом с его бумажником. Этот металлический звяк поставил точку в их шестилетней истории.
— Прощай, Денис. Надеюсь, ты будешь счастлив со своей свободой. И с хомяком, если решишься, — сказала она и открыла дверь.
— Да пошла ты! — крикнул он ей в спину, когда дверь уже захлопывалась. — Душная баба!
Замок щелкнул. Денис остался один.
В квартире повисла тишина. Не та уютная тишина, когда ты один дома и можешь делать что хочешь, а вакуумная, звенящая пустота. Он постоял в коридоре минуту, слушая, как гудит в ушах кровь. Потом медленно выдохнул.
— Ну и вали, — пробормотал он уже тише. — Наконец-то. Никто не будет пилить. Никто не будет ныть над ухом.
Он вернулся в гостиную. Яркий свет люстры всё так же резал глаза. Первым делом он выключил его, погрузив комнату в спасительный полумрак. Затем подошел к столу и нажал кнопку включения на системном блоке. Знакомый гул вентиляторов подействовал как успокоительное. Монитор вспыхнул, озаряя лицо холодным голубым светом.
«Свобода, — подумал он, усаживаясь в кресло, которое сразу приняло форму его тела. — Вот она, настоящая свобода. Сегодня можно играть до утра. Громко. Без наушников».
Он потянулся к телефону и открыл приложение доставки еды. — Так, — проговорил он вслух, наслаждаясь звуком собственного голоса в пустой квартире. — Две пиццы «Пепперони», кола… и крылышки. Острые. Потому что я так хочу.
Он сделал заказ, отбросил телефон на диван и надел гарнитуру. Игра загрузилась. Его персонаж стоял на том же месте, где произошел «дисконнект». В чате клана кто-то написал: «Ден, ты тут? Мы думали, тебя жена убила».
Денис усмехнулся и быстро набрал ответ: — «Я тут. Жена — всё. Кикнул её из пати. Теперь играем на полную. Готовность минута».
Он отхлебнул теплого энергетика из банки, чувствуя странное, легкое головокружение. Это была не радость, не счастье, а какое-то химическое, стерильное облегчение, похожее на действие обезболивающего. Проблема была удалена. Файл стерт. Система работала стабильно.
В глубине души, где-то очень глубоко, под слоями цинизма и игрового опыта, шевельнулся липкий, холодный страх одиночества. Страх того, что через десять лет в этой квартире будет только он, стареющий, никому не нужный, и этот вечно гудящий ящик. Но Денис мастерски подавил это чувство, как подавлял все ненужные эмоции.
— Погнали, пацаны, — сказал он в микрофон, и его голос звучал бодро. — Эту ночь мы заберем.
Он кликнул мышкой, погружаясь в нарисованный мир, где у него всегда был шанс начать всё сначала, где ошибки ничего не стоили, а любовь не требовала жертв. Реальная жизнь осталась за закрытой дверью, и он был искренне рад, что она больше ему не мешает…
