— Я больше так не могу!
В просторной гостиной, обставленной дорогой итальянской мебелью, пахло остывшим жарким, дорогим алкоголем и чужими духами. Этот тяжелый, приторный запах праздника теперь казался тошнотворным. На столе, застеленном льняной скатертью с пятнами от красного вина, громоздились горы грязной посуды. Хрустальные бокалы, в которых еще плескались остатки коньяка «Хеннесси», мутно поблескивали в свете люстры.
Андрей вышел из спальни, держа в руках спортивную сумку. Его лицо было спокойным, пугающе спокойным, словно он собирался не уходить из семьи, а просто вынести мусор. Он бросил сумку на пол возле дивана, и звук удара о паркет прозвучал глухо, как первый ком земли о крышку гроба.
Наталья сидела в кресле, поджав ноги. Она все еще была в вечернем платье, но туфли уже сбросила, и теперь нервно массировала ступню. Она смотрела на мужа с выражением брезгливой усталости, которое появлялось у нее всякий раз, когда реальность отказывалась подчиняться ее желаниям.
— Твой отец при гостях назвал меня примаком и сказал, что моя зарплата — это копейки! А ты сидела и молчала, боясь его обидеть? У меня есть гордость! Я не позволю вытирать об себя ноги только потому, что мы живем в его квартире! Я ухожу, а ты решай, с кем ты! — заявил муж жене, глядя ей прямо в глаза. Его голос был ровным, без надрыва, и от этого становилось еще страшнее.
Наталья закатила глаза и потянулась к бокалу с минеральной водой, стоящему на журнальном столике.
— Опять ты за своё. Андрей, тебе тридцать два года, а ведешь себя как институтка. Папа выпил лишнего. У него был сложный квартал, тендеры, проверки. Он просто расслабился. Ну ляпнул и ляпнул. Никто из гостей даже внимания не обратил, все посмеялись и забыли. Только ты один стоишь и трагедию разыгрываешь.
— Посмеялись? — Андрей горько усмехнулся. — Конечно, они посмеялись. Свита всегда смеется, когда король шутит. Особенно когда шутка про шута. Ты хоть понимаешь, что означает слово «примак»? Это мужчина, у которого нет ничего своего, который живет из милости в доме жены и не имеет права голоса. Твой отец сегодня не просто пошутил, Наташа. Он указал мне мое место. Место у параши.
Он подошел к шкафу в прихожей и снял с вешалки куртку. Это была простая куртка, купленная на распродаже, резко контрастирующая с норковым манто Натальи, висевшим рядом.
— Не утрируй, — холодно бросила Наталья, даже не пытаясь встать. — Папа нас обеспечивает. Эта квартира — его подарок. Машина, на которой мы ездим на дачу — его подарок. Моя должность в его фирме — его подарок. Он имеет право на свое мнение, даже если оно резкое. А ты… Ты должен быть благодарнее. Другой бы на твоем месте в рот ему заглядывал, а ты нос воротишь. «Инженер», — она передразнила его интонацию. — Гордый очень. Только гордость на хлеб не намажешь.
Андрей замер. Он медленно повернулся к жене. В этот момент он увидел её настоящую. Не ту любимую женщину, с которой гулял по набережным пять лет назад, а точную копию Виктора Сергеевича, только помоложе и с более изящным маникюром. Та же спесь, то же убеждение, что всё в этом мире продается и покупается.
— Я не просил подарков, Наташа. Я предлагал взять ипотеку. Скромную, но свою. Ты тогда устроила истерику, сказала, что не собираешься «гнить в бетонной коробке» на окраине. Мы въехали сюда по твоему настоянию. И я платил за это каждый день. Своим самоуважением. Но сегодня цена стала слишком высокой.
— И куда ты пойдешь? — Наталья презрительно фыркнула. — В общагу? К маме в деревню коровам хвосты крутить? Не смеши меня. Ты привык к комфорту, Андрей. К хорошему душу, к ортопедическому матрасу, к посудомойке. Ты вернешься через два дня, когда поймешь, что твоя зарплата инженера действительно «слёзы» в реальном мире.
Андрей молча застегнул куртку. Внутри у него всё выжгло. Не было ни боли, ни обиды, только ледяная пустота и четкое понимание: это конец. Он вспомнил, как тесть, раскрасневшийся от коньяка, хлопал его по плечу своей тяжелой ладонью и громко вещал на весь стол: «Ну что, Андрюха, всё гайки крутишь? Мужик должен мамонта приносить, а ты всё мышей ловишь. Хорошо, что Наташка у меня умная, знает, к кому за деньгами идти». И Наталья, его жена, сидела рядом, накалывала оливку на шпажку и мило улыбалась отцу, делая вид, что муж — это просто предмет интерьера.
— Может быть, я и вернусь к матрасу похуже, — тихо сказал Андрей, берясь за ручку чемодана. — Но спать я на нем буду спокойно. А ты оставайся здесь. В золотой клетке. Отрабатывай папины инвестиции. Ты ведь тоже его собственность, Наташа, просто пока не поняла этого.
— Ты дурак, Андрей, — зло процедила она. — Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, я пальцем не пошевелю, чтобы тебя вернуть. И папе скажу, что ты неблагодарная свинья. Он тебя сотрёт. Ты ни в одну нормальную контору в этом городе больше не устроишься.
— Пусть стирает, — Андрей открыл входную дверь. — Я лучше буду дворником, чем придворным шутом у твоего папаши.
Он вышел на лестничную площадку. Тяжелая металлическая дверь, обитая дорогим шпоном, захлопнулась за ним с глухим, дорогим звуком, отсекая его от мира мрамора, венецианской штукатурки и бесконечного унижения. В кармане джинсов вибрировал телефон — наверное, приходили уведомления о пропущенных звонках, но Андрей не стал смотреть. Он вызвал лифт и, глядя на свое отражение в зеркальной панели, впервые за три года увидел там не «примака», а мужчину. Усталого, но свободного.
Общежитие коридорного типа на окраине города встретило Андрея густым, почти осязаемым запахом жареной мойвы, въевшимся в стены еще во времена перестройки. Длинный, полутемный коридор напоминал туннель в преисподнюю: мигающая лампа дневного света нервно дергалась, выхватывая из полумрака облупившуюся синюю краску на стенах и горы старого хлама, выставленного соседями за двери. Здесь, среди велосипедов без колес и старых тумбочек, Андрей почувствовал странное, давно забытое чувство — он снова был хозяином своей жизни, пусть эта жизнь теперь и умещалась в двенадцати квадратных метрах с тараканами.
Комната номер триста двенадцать оказалась пеналом с одним узким окном, заклеенным на зиму бумажными полосками. Железная кровать с панцирной сеткой жалобно скрипнула, принимая вес нового жильца. Андрей бросил сумку на пол, застеленный потертым линолеумом, и сел. Тишина. Здесь не гудел холодильник за триста тысяч, не работала система «умный дом», но зато никто не дышал в затылок, оценивая каждое движение. Он заварил себе чай в пакетике, используя кипятильник, купленный в переходе, и сделал первый глоток. Дешевый чай отдавал веником, но Андрей пил его с наслаждением, словно это был элитный пуэр.
Наталья появилась через три дня. Она не звонила, не предупреждала. Просто в дверь постучали — настойчиво, брезгливо, костяшками пальцев, словно боялись подцепить заразу от деревянной поверхности. Андрей открыл и на секунду зажмурился.
Его жена стояла в дверном проеме как инопланетянка, случайно высадившаяся на свалке. В своем кремовом кашемировом пальто, которое стоило как вся мебель на этом этаже, и в замшевых ботфортах, она выглядела здесь настолько неуместно, что это казалось дурной шуткой. Наталья прижимала к носу надушенный платок, стараясь не вдыхать местный «аромат» бедности.
— Ты совсем рехнулся? — вместо приветствия спросила она, переступая порог и с ужасом оглядывая комнату. — Андрей, это что? Это какой-то социальный эксперимент? Ты решил поиграть в дауншифтинг?
Она прошла к середине комнаты, но сесть не решилась. Единственный стул был завален одеждой, а садиться на кровать, застеленную казенным байковым одеялом, ей не позволяло воспитание и чувство самосохранения.
— Здравствуй, Наташа, — спокойно ответил Андрей, не вставая с кровати. Он демонстративно отхлебнул чай из щербатой кружки. — Это не эксперимент. Это мое жилье. Временное, пока не найду квартиру, но мое. Здесь я плачу за аренду сам, а не расплачиваюсь чувством собственного достоинства.
— Ты идиот, — выдохнула она, и в её голосе смешались злость и искреннее непонимание. — Ты променял джакузи и паркинг на… это? Посмотри на этот потолок, там же грибок! Андрей, очнись! Хватит ломать комедию. Поиграл в гордого пролетария и хватит. Собирай вещи, машина внизу.
— Я никуда не поеду, — Андрей поставил кружку на стол. — Я же сказал тебе: я ушел. Ушел от твоего отца, от твоих претензий и от твоей трусости.
Наталья скривилась, словно съела лимон. Она подошла к окну, стараясь не касаться подоконника, и посмотрела на серый, унылый двор, где ветер гонял мусорные пакеты.
— Какой же ты упрямый баран. Ты думаешь, ты кому-то что-то доказал? Папа вчера смеялся весь вечер. Сказал, что ты ведешь себя как капризная девица. «Пусть посидит в дерьме, — сказал он, — через неделю приползет и будет руки целовать за горячую воду». И знаешь что? Он прав. Ты не выживешь здесь. Ты отвык от грязи.
— Значит, Виктор Сергеевич считает, что я приползу? — Андрей усмехнулся. — Ожидаемо. Он людей меряет по себе. Думает, если человека лишить кормушки, он сразу на задние лапки встанет. Передай папе, что у меня есть руки и голова. Я инженер, Наташа. Я мосты проектирую, а не бумажки в офисе перекладываю. Я заработаю на нормальную жизнь. Без его подачек.
Наталья резко повернулась. В её глазах зажегся холодный, расчетливый огонь. Она пришла сюда не из-за любви. Ей было плевать на его чувства. Ей было неудобно перед знакомыми.
— При чем тут твои мосты? — жестко перебила она. — Ты думаешь только о себе! А обо мне ты подумал? У нас в субботу юбилей у тети Иры. Что я должна сказать гостям? Что мой муж живет в бомжатнике, потому что обиделся на шутку? Ты меня позоришь, Андрей! Все знают, что у нас идеальная семья. А ты рушишь мою репутацию из-за своих комплексов неполноценности.
— Твою репутацию? — Андрей встал. Он подошел к ней вплотную, и Наталья инстинктивно отшатнулась, словно от него пахло проказой. — А моя репутация для тебя что-то значит? Твой отец вытер об меня ноги при всех, а ты переживаешь, что скажут гости тети Иры? В этом вся ты, Наташа. Картинка. Фасад. А за фасадом — гниль.
— Не смей так со мной разговаривать! — взвизгнула она, теряя самообладание. — Я пришла сюда, в эту вонь, чтобы дать тебе шанс! Папа готов забыть этот инцидент. Он даже готов дать тебе премию к Новому году, если ты перестанешь дурить. Но ты должен извиниться.
— Извиниться? — Андрей рассмеялся, но смех этот был страшным. — За что? За то, что он назвал меня ничтожеством?
— За то, что ты устроил демарш! — отчеканила Наталья. — За неуважение к старшим. За неблагодарность. Ты вернешься домой, Андрей. Немедленно. Иначе я…
— Иначе что? — перебил он. — Лишишь меня доступа к телу? Или папа уволит меня из жизни? Ты не поняла, милая. Я уже уволился.
Он подошел к двери и распахнул её настежь, впуская в комнату шум коридора: крики детей, ругань соседей и звон посуды.
— Уходи, Наташа. Тебе здесь не место. Испачкаешь пальто об реальную жизнь. Иди к папе. Скажи ему, что я не приползу. И на юбилей не приду. Я теперь занят. Я строю свою жизнь заново, с фундамента, а не на чужом болоте.
Наталья стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Её лицо пошло красными пятнами. Она не привыкла, чтобы ей отказывали. Тем более — этот, «примак», который должен быть счастлив от одного факта её присутствия.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, направляясь к выходу и стараясь наступать только на носки сапог. — Ты будешь выть от тоски в этой дыре. А когда придешь проситься обратно — я подумаю, пускать ли тебя на порог.
— Дверь закрой с той стороны, — бросил ей в спину Андрей и вернулся к своей кружке с остывшим чаем.
Стук каблуков затих в конце коридора. Андрей посмотрел на мутную пленку в кружке. Ему было мерзко, но в то же время невероятно легко. Он отрезал самую гнилую часть своего прошлого. Теперь оставалось только выстоять перед тем, что они придумают дальше. А они придумают, он не сомневался. Клан Виктора Сергеевича не отпускает жертв так просто.
Прошла неделя. Андрей привыкал к звукам общежития: к ругани соседей за стенкой, к вечному шипению масла на общей кухне и к гулу водопроводных труб, которые, казалось, стонали от старости. Он сидел за шатким столом, склонившись над чертежами. Настольная лампа, купленная в комиссионке, выхватывала из полумрака линии будущего моста. Работа успокаивала. В ней всё было честно: сопромат не берет взяток, а гравитация не зависит от связей тестя.
В дверь постучали. Не так брезгливо, как в прошлый раз, а уверенно, по-хозяйски. Андрей не спеша отложил карандаш и открыл. На пороге снова стояла Наталья. На этот раз она сменила тактику. Вместо агрессии на её лице застыла маска деловой озабоченности, с которой обычно ведут переговоры о слиянии компаний. В руках она держала папку с документами и брендированный пакет из дорогого бутика.
— Можно войти? — спросила она, не дожидаясь ответа, и протиснулась в комнату.
Она достала из сумочки влажную салфетку, тщательно протерла сиденье единственного стула и только после этого села, положив ногу на ногу. Пакет она поставила на стол, прямо поверх чертежей.
— Я принесла тебе ужин. Из ресторана «Марио». Твоя любимая телятина, — сказала Наталья ровным голосом. — Поешь. Ты похудел, выглядишь как узник замка Иф.
— Я сыт, Наташа, — Андрей отодвинул пакет на край стола, освобождая бумагу. — Зачем ты пришла? Мы вроде бы всё выяснили.
— Мы ничего не выяснили, Андрей. Ты просто психанул, — она открыла папку. — Давай поговорим как взрослые люди, без этих юношеских максимализмов. Папа остыл. Он признал, что, возможно, перегнул палку с формулировками. Но и ты хорош. Сбежал, опозорил нас. Но мы готовы закрыть глаза на этот… инцидент.
Андрей молчал, глядя на неё в упор. Наталья приняла молчание за знак согласия и продолжила, воодушевляясь.
— Смотри. Скоро Новый год. Папа забронировал нам люкс на Мальдивах. Тот самый отель, где мы были в медовый месяц, помнишь? Две недели, всё включено, перелет бизнес-классом. Это его жест доброй воли. Он хочет, чтобы мы отдохнули, забыли этот стресс. А по возвращении… — она сделала паузу, словно готовилась выложить козырного туза. — Он решил подарить нам новый «Крузак». Твою старую машину сдадим в трейд-ин, а разницу он покроет. Оформит на тебя, чтобы ты не ныл про «примака».
Она победно улыбнулась, глядя на мужа. В её мире это предложение было тем, от чего невозможно отказаться. Это был джекпот, выигрыш в лотерею. Она искренне не понимала, как можно променять Мальдивы и внедорожник на обшарпанные стены и запах жареной мойвы.
Андрей медленно встал и подошел к окну. Стекло было холодным, за ним мигали огни спального района — простые, дешевые, настоящие.
— То есть, цена моего самоуважения — это две недели на пляже и кусок железа? — тихо спросил он, не оборачиваясь. — Твой отец решил не просто вернуть меня в стойло, а купить меня с потрохами? Как племенного бычка, который взбрыкнул, но которому дали сахара, и он успокоился.
— Какой же ты душный! — Наталья хлопнула ладонью по столу. — Это не покупка, это забота! Мы семья! В нормальных семьях деньги — это общий ресурс. Папа хочет, чтобы его дочь и зять жили достойно. Что в этом плохого? Почему ты везде ищешь подвох?
— Потому что это не общий ресурс, Наташа. Это ресурс твоего отца, которым он нас дрессирует, — Андрей повернулся к ней. В его глазах был лед. — Ты не понимаешь? Если я сейчас приму эти подарки, я навсегда подпишусь под тем, что я никто. Что меня можно унижать, а потом откупаться машинами. Я стану его вещью. Как ты.
Лицо Натальи исказилось. Маска спокойствия слетела, обнажив хищный оскал. Она вскочила со стула, опрокинув пакет с едой. Дорогая телятина в пластиковом контейнере глухо стукнулась об пол.
— Да кто ты такой, чтобы так говорить? — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Вещь? Я — дочь человека, который построил империю! А ты? Ты — обычный инженер с зарплатой, которой мне хватает на три похода к косметологу! Ты ноль без нас, Андрей! Ноль! Ты гордишься своими мостами? Да кому они нужны? Папа одним звонком решает вопросы, которые ты будешь год разгребать!
— Мои мосты стоят десятилетиями, по ним люди ездят, — жестко отрезал Андрей. — А твоя «империя» — это мыльный пузырь из откатов и связей. Ты называешь меня нулем? А кто ты без папиной кредитки, Наташа? Ты хоть рубль в своей жизни заработала сама? Ты паразитируешь на теле отца и пытаешься присосать к этому меня. Но я не паразит. Я хозяин. Пусть в этой комнате, но хозяин.
— Ты жалок, — прошипела она, хватая свою сумку. — Ты просто завидуешь. Завидуешь силе, деньгам, власти. Потому что сам — слабак. Неудачник, который прикрывается моралью, потому что не умеет делать бабки.
— Уходи, — Андрей указал на дверь. — И забери свою телятину. Здесь привыкли есть то, что заработали сами, а не объедки с барского стола.
Наталья посмотрела на валяющийся контейнер, потом на мужа. В её взгляде было столько ненависти, что, казалось, обои сейчас начнут сворачиваться в трубочку.
— Ты пожалеешь, — процедила она. — Ты сдохнешь здесь в нищете, и никто даже не вспомнит, как тебя звали. А я найду себе мужчину, который достоин моего уровня.
— Удачи в поисках, — усмехнулся Андрей. — Только ищи того, у кого нет позвоночника. Так его удобнее будет нагибать.
Наталья вылетела в коридор, даже не закрыв за собой дверь. Андрей слушал, как её каблуки яростно стучат по бетону, удаляясь всё дальше. Тишина вернулась в комнату, но теперь она была другой — напряженной, наэлектризованной перед грозой. Андрей понимал: это еще не конец. Наталья ушла, но она привела в действие механизм, который уже невозможно остановить. Скоро здесь появится главный калибр. И разговор будет коротким.
Два дня прошли в зловещей тишине. Андрей ждал бури, и она разразилась в субботу утром, когда коридор общежития обычно спал тяжелым похмельным сном. Дверь в комнату триста двенадцать распахнулась без стука, с пинка, едва не сорвавшись с петель. В проеме, заслоняя собой тусклый свет коридорной лампы, возникла массивная фигура Виктора Сергеевича.
Тесть был великолепен в своей неуместности: кашемировое пальто цвета верблюжьей шерсти, идеально отутюженные брюки и лакированные туфли, которые теперь попирали грязный, вздувшийся линолеум. За его широкой спиной, как шакал за тигром, маячила Наталья. На её лице играла мстительная улыбка — папа пришел наводить порядок.
— Ну, здравствуй, декабрист, — голос Виктора Сергеевича рокотал басом, от которого, казалось, задребезжало оконное стекло. — Устроился, значит? Гнездо свил?
Он прошел в комнату, не снимая обуви, и брезгливо огляделся. Его взгляд скользнул по узкой кровати, по стопке книг на полу, по сохнущему на спинке стула полотенцу. Это был взгляд оценщика, который пришел описывать имущество банкрота и обнаружил, что описывать нечего.
— — Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Стучаться вас не учили? — Андрей сидел на кровати, не делая попытки встать. Внутри у него натянулась стальная струна, но руки не дрожали.
— В свинарник не стучатся, Андрюша, в него заходят, зажав нос, — тесть усмехнулся и по-хозяйски пнул ножку шаткого стола. — Наташка сказала, ты совсем берега попутал. Хамишь, подарками швыряешься. Решил характер показать? Так у тебя его нет. Был бы характер — ты бы миллионами ворочал, а не в этой конуре клопов кормил.
Наталья протиснулась вперед, встав рядом с отцом. Теперь они были единым фронтом — стена дорогой ткани и парфюма против джинсов и запаха сырости.
— Я же говорила, папа, — поддакнула она. — Он возомнил себя героем. Думает, если ушел в трущобы, то сразу стал личностью. А на самом деле просто бежит от ответственности.
— Слушай сюда, герой, — Виктор Сергеевич шагнул ближе, нависая над зятем. От него пахло дорогим табаком и опасностью. — Я этот цирк заканчиваю. У меня нет времени на твои пубертатные истерики. Ты сейчас собираешь свои манатки, едешь домой и на коленях просишь прощения у жены за нервотрепку. А потом звонишь всем, кто был на ужине, и говоришь, что был пьян и нес чушь.
— А если нет? — тихо спросил Андрей, глядя снизу вверх в налитые кровью глаза тестя. — Если я не поеду? Вы меня силой потащите? Или киллеров наймете?
Виктор Сергеевич рассмеялся — громко, лающе.
— Дурак ты, Андрюха. Зачем мне киллеры? Я тебя просто перекрою. Ты думаешь, ты в этом городе работу найдешь? Я сделаю один звонок — и твое резюме будет сразу в мусорку лететь. Ты инженером даже унитазы проектировать не устроишься. Будешь грузчиком на вокзале спину рвать за копейки, пока с голоду не сдохнешь. Я тебя уничтожу экономически. Ты приползешь, но условия будут уже другими. Жесткими.
Андрей медленно поднялся. Он был ниже тестя на голову и легче килограммов на тридцать, но в этот момент в нем проступила такая ледяная решимость, что Виктор Сергеевич на секунду осекся.
— — Вы не поняли главного, Виктор Сергеевич. Вы привыкли, что всё вокруг — ваш товар. Квартиры, машины, люди, совесть. Вы купили дочь, превратив её в свою куклу. Вы пытались купить меня. Но здесь, в этой комнате, ваша валюта не ходит. Здесь вы — просто хам в дорогом пальто, который ворвался в чужой дом.
— В какой дом?! — взревел тесть, теряя самообладание. Его лицо побагровело. — Это ночлежка для бичей! Ты — никто! Ты — пыль на моих ботинках! Примак, которого я подобрал, отмыл, а он смеет рот открывать! Твоя зарплата — это слёзы, ты забыл?! Ты не мужик, ты — ошибка статистики!
— Моя зарплата — это мои деньги. Честные. И я на них живу, — Андрей говорил четко, вбивая слова как гвозди. — А вы — нищий. У вас нет ничего, кроме денег. Ни уважения, ни любви, ни семьи. Даже дочь с вами не потому, что любит, а потому что боится остаться без карточки. Вы одинокий, злобный старик, который жрет людей, чтобы заполнить пустоту внутри.
— Заткнись! — взвизгнула Наталья, бросаясь к мужу с поднятой рукой. — Не смей так говорить с отцом!
Андрей перехватил её руку в воздухе. Жестко, но без боли, и отшвырнул в сторону.
— А ты, Наташа… Ты предала меня не тогда, когда промолчала за столом. Ты предала меня, когда решила, что сытость важнее чести. Ты остаешься с ним. Гнить в золоте. Ждать, пока он умрет, чтобы делить наследство. Отличная перспектива.
Виктор Сергеевич тяжело задышал, сжимая кулаки. Казалось, он сейчас ударит. Жила на его шее вздулась, глаза налились яростью бешеного быка.
— Ты труп, — прохрипел он. — Ты сдохнешь под забором. Я тебя в порошок сотру. Ты в этом городе жить не будешь.
— Вон, — Андрей подошел к двери и распахнул её настежь. — Оба. Вон из моего дома. Сейчас же. Или я вызову коменданта и полицию, заявив о проникновении посторонних. И поверьте, скандал в «желтой прессе» с заголовком «Олигарх дебоширит в общаге» вам не нужен. Акции упадут.
Тесть замер. Упоминание прессы и скандала подействовало как ушат ледяной воды. Он был бизнесменом, и репутационные риски считал мгновенно. Он смерил Андрея взглядом, полным чистой, дистиллированной ненависти.
— Ты пожалеешь, — выплюнул он. — Ты будешь кровью харкать от сожаления. Пошли, Наташа. Здесь воняет неудачниками.
Он развернулся и вышел, чеканя шаг. Наталья задержалась на секунду. Она посмотрела на Андрея — не с ненавистью, а с каким-то странным, животным испугом. Впервые она увидела, что стена, за которой она пряталась, дала трещину. Но привычка к комфорту победила. Она вскинула подбородок и выскочила вслед за отцом.
Андрей с силой захлопнул дверь. Грохот эхом разлетелся по этажу. Он повернул замок на два оборота, прислонился спиной к холодному металлу и сполз на пол. В комнате повисла тишина — не звенящая, не тяжелая, а пустая и чистая. Как после ампутации гангренозной конечности. Больно, страшно, но он знал: теперь организм пойдет на поправку. Он остался один в четырех стенах, без семьи, с могущественным врагом, но впервые за много лет он дышал полной грудью…
