— Сумку на тумбочку поставьте. Быстро.
Светлана стояла в дверном проеме спальни, преграждая выход в коридор. С мокрых волос на плечи домашней футболки падали тяжелые холодные капли, но она этого не замечала. В руках она сжимала пустой конверт из плотной крафтовой бумаги — тот самый, который еще утром был тугим и приятным на ощупь, а теперь превратился в бесполезный кусок макулатуры.
Валентина Петровна, уже полностью одетая в свое драповое пальто, застегивала последнюю пуговицу у горла. Она стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя съехавший набок берет, и выглядела воплощением спокойствия. На полу, у её ног, стояла пухлая хозяйственная сумка, в которой, судя по очертаниям, лежало что-то прямоугольное и плотное.
— Чего ты раскомандовалась в собственном доме? — лениво бросила свекровь, даже не обернувшись. Она деловито приглаживала седые пряди, выбившиеся из-под головного убора. — Я на электричку опаздываю. Олег придет — скажи, что я голубцов в холодильник поставила, пусть разогреет. А тебе бы волосы просушить, ходишь как мокрая курица.
Светлана сделала шаг вперед. Внутри у неё не дрожало, не холодело — там разгорался ровный, белый огонь бешенства. Она только что вышла из душа, полезла в прикроватную тумбочку за расческой и чисто механически, по привычке, проверила тайник под стопкой постельного белья. Денег не было. Двухсот тысяч, которые они с Олегом откладывали по крохам последние полгода, отказывая себе в отпуске и нормальной одежде, просто не было.
— Отдайте мне деньги! Это наши накопления на ремонт, а не на вашу новую дачу! Вы украли их из тумбочки, пока я была в душе! Вы совсем совесть потеряли, воровка старая? Верните деньги, или я вызову полицию, плевать, что вы мать моего мужа!
Валентина Петровна наконец соизволила повернуться. В её выцветших водянистых глазах не было ни страха, ни стыда. Только легкое раздражение, какое бывает у взрослого человека, когда капризный ребенок требует купить конфету перед обедом.
— Ты словами-то не разбрасывайся, — она поджала губы, глядя на невестку с нескрываемым пренебрежением. — «Украла». Скажешь тоже. Я у сына взяла. Семья одна, кошелек общий. Мне на даче забор менять надо, соседи уже смеются, штакетник гнилой, собаки лазают. А мастер только на этой неделе свободен, бригаду нашел, материал по дешевке отдают. Не упускать же случай из-за того, что ты в душе плескаешься.
— Какой забор? — Светлана задохнулась от такой убийственной простоты. — Мы полгода на кухню копили! У нас плитка отваливается, гарнитур рассохся, я в этой кухне готовлю как в пещере! Олег знал? Вы у него спросили?
— А чего у него спрашивать? — фыркнула свекровь, наклоняясь за сумкой. Движения её были уверенными, хозяйскими. — Олег — мужик, он понимает, что матери помощь нужна. Это ты всё о своих шкафчиках да занавесочках думаешь. Мещанка. Забор — это лицо участка, это безопасность. А кухня твоя никуда не убежит, еще год постоит. Молодые, заработаете еще, руки-ноги есть.
Она подхватила сумку, и Светлана отчетливо услышала хруст купюр внутри, переложенных чем-то шуршащим. Этот звук подействовал как удар током. Валентина Петровна искренне считала, что имеет право решать, на что тратить их деньги. Для неё потребности молодой семьи были чем-то несущественным, блажью, которую можно задвинуть в дальний угол ради её, Валентины Петровны, комфорта и престижа перед дачными соседями.
— Поставьте сумку, — Светлана вцепилась в ручку двери, перекрывая выход своим телом. — Вы никуда не пойдете с этими деньгами. Это не ваши деньги. Олег горбатится на двух работах не для того, чтобы вы заборы городили.
— Дай пройти, дура, — голос свекрови стал жестче, в нем прорезались металлические нотки. — Я на 14:20 опаздываю. Следующая только через два часа. Не хватало мне еще на вокзале куковать из-за твоих истерик.
— Это не истерика, это грабеж! — Светлана стояла насмерть. Ей было всё равно, как она выглядит: без макияжа, в домашней одежде, с мокрой головой. В эту минуту она защищала не просто бумажки с портретами городов. Она защищала их с мужем право на собственную жизнь, на свои планы, которые эта женщина перечеркнула одним движением руки, пока невестка намыливала голову шампунем. — Вы зашли в нашу спальню, порылись в моем белье, достали конверт. Это воровство. Чистой воды.
Валентина Петровна тяжело вздохнула, поставила сумку обратно на пол и уперла руки в бока. Массивное драповое пальто делало её похожей на бетонный блок, который невозможно сдвинуть с места.
— Я не рылась, я знала, где лежит. Олег сам говорил, что в тумбочке храните. И нечего тут драму разыгрывать. Я же не на шубу себе взяла и не в казино проиграть. На дело. Профнастил нынче дорогой, работа тоже денег стоит. Или ты хочешь, чтобы у матери огород вытоптали? Тебе лишь бы самой в тепле сидеть, а мать хоть трава не расти?
— Мне плевать на ваш огород! — выкрикнула Светлана, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Мне плевать на ваш профнастил! Вы не имели права брать эти деньги без спроса! Верните конверт! Сейчас же!
— Не верну, — спокойно отрезала Валентина Петровна. — Я уже с мастером договорилась, он меня ждет. Задаток надо дать. А вы перебьетесь. Не жили богато, нечего и начинать. Подумаешь, плитка у неё старая. У людей вообще газа нет, и живут. Эгоистка ты, Света. Всегда знала, что Олег с тобой намучается. Только о себе думаешь.
Свекровь снова потянулась к сумке, всем своим видом показывая, что разговор окончен. В её мире аргументы невестки весили меньше пыли. Она — мать, она — старшая, а значит, ресурсы клана принадлежат ей по праву иерархии. Светлана поняла, что словами эту стену не пробить. В этой квартире сейчас находились два врага, и перемирия не предвиделось.
В узком, заставленном обувью коридоре воздух сгустился, став вязким и душным. Терпкий, сладковатый запах духов «Красная Москва», которыми Валентина Петровна поливала себя с щедростью, достойной дезинфекции, смешался с запахом влажности, исходящим от распаренной кожи Светланы. Свекровь сделала шаг вперед, всем своим массивным корпусом надвигаясь на невестку, как ледокол на хрупкую льдину. Она явно рассчитывала, что Светлана, по своей привычной интеллигентной мягкости, отступит, посторонится, уступит дорогу «матери». Но Светлана не сдвинулась ни на сантиметр.
— Дай пройти, говорю! — рявкнула Валентина Петровна и, не дожидаясь реакции, толкнула невестку плечом.
Удар был ощутимым. Светлану отбросило на вешалку, крючок больно впился в лопатку, но руки её рефлекторно метнулись вперед и мертвой хваткой вцепились в ручки хозяйственной сумки. Пальцы побелели от напряжения.
— Вы никуда не уйдете с моими деньгами! — прошипела она, дергая сумку на себя.
— Ты что творишь, ненормальная?! — взвизгнула свекровь, но сумку не выпустила. Напротив, она потянула её к себе с силой, удивительной для женщины её возраста. — Ручки оторвешь! Сумка новая, пятьсот рублей на рынке отдала! А ну пусти!
— Пущу, когда достанете конверт! — Светлана уперлась ногой в косяк двери, превращаясь в живой засов.
Началась уродливая, постыдная возня. Две женщины перетягивали клетчатую сумку, тяжело дыша друг другу в лицо. Внутри баула что-то перекатывалось, хрустело — тот самый конверт, зажатый между банкой с соленьями, которые Валентина Петровна привезла как «гостинец», и старым зонтом.
— Господи, да какая же ты мелочная! — выдохнула свекровь, покраснев от натуги. Лицо её пошло багровыми пятнами, но глаза горели фанатичным упрямством. — Из-за бумажек готова мать родного мужа удавить! Жадная! Какая же ты жадная! Мы с отцом, царство ему небесное, последнюю рубаху готовы были отдать, если родне нужно. А ты? Трясешься над своими шкафчиками!
— Это не ваши деньги! — в десятый раз повторила Светлана, чувствуя, как от злости и бессилия начинают дрожать колени. — Мы их зарабатывали! Я полгода без выходных смены брала! А вы просто пришли и взяли!
— Потому что я вижу, куда деньги уходят! — Валентина Петровна резко дернула сумку, и Светлана больно ударилась локтем о дверной косяк, но хватку не разжала. — В унитаз вы их спускаете! На тряпки, на кафель этот дурацкий! А там — земля! Там дом стоит, который еще прадед строил! Он гниет, забор падает, а вы тут жируете! Стыдно должно быть, Света! Стыдно! У матери сердце больное, а ты мне нервы мотаешь!
— У вас не сердце больное, у вас совести нет! — выкрикнула Светлана. — Вы воровка! Обычная воровка!
Это слово подействовало на Валентину Петровну как пощечина. Она на секунду замерла, а потом её лицо исказила гримаса неподдельной ненависти. Она отпустила одну ручку сумки и с размаху, тыльной стороной ладони, толкнула Светлану в грудь. Невестка пошатнулась, ударившись затылком о входную дверь.
— Да как у тебя язык поворачивается?! — заорала свекровь, брызгая слюной. — Я сына вырастила! Я ночей не спала! Я ему образование дала, чтобы он такие деньги мог зарабатывать! Это мои деньги по праву! Если бы не я, он бы сейчас дворы мел, а не начальником сидел! Всё, что у него есть — это моя заслуга! И если мне нужно на забор — он обязан дать! А ты, приживалка, рот свой закрой! Пришла на все готовое и командуешь!
Светлана смотрела на эту женщину и не узнавала её. Куда делась та благообразная старушка, которая на семейных праздниках поднимала тосты за «мир и лад в семье»? Перед ней стояла фурия, уверенная в своем священном праве распоряжаться чужими жизнями и ресурсами. Для Валентины Петровны сын и его доходы были её собственностью, её пенсионным фондом, её кошельком. А Светлана была лишь досадной помехой, временным персоналом, обслуживающим её «инвестицию».
— Я сейчас открою дверь и начну кричать, — тихо, но страшно сказала Светлана, глядя прямо в безумные глаза свекрови. — Я позову соседей. Пусть весь подъезд видит, как «заслуженная мать» выносит деньги у детей.
— Только попробуй, — прошипела Валентина Петровна, снова хватаясь за сумку обеими руками. — Я всем скажу, что ты меня била. Что ты меня с лестницы спустить хотела. Мне поверят, Света. Я старуха, а ты молодая кобыла. Посадят тебя, дуру, или Олег из дома выгонит. Он мать любит, он за меня горой встанет.
В этот момент в замке входной двери, к которой Светлана прижималась спиной, заскрежетал ключ. Металл провернулся раз, другой. Светлана отскочила в сторону, словно ошпаренная. Дверь распахнулась, впуская в душный коридор поток свежего воздуха с лестничной клетки.
На пороге стоял Олег. Усталый, с портфелем в одной руке и пакетом апельсинов в другой. Он замер, глядя на взлохмаченную жену в мокрой футболке, которая тяжело дышала, прижимая руку к ушибленной груди, и на пунцовую мать, судорожно прижимающую к себе клетчатый баул. Апельсины в пакете ярко сияли оранжевыми пятнами, выглядя насмешкой над той серой, грязной сценой, которая разворачивалась в его доме.
— Что здесь происходит? — спросил он.
Голос мужа прозвучал глухо, словно из-под воды, но он мгновенно разрушил тот вакуум безумия, в котором находились женщины. Валентина Петровна среагировала первой. Её пальцы, только что мертвой хваткой впивавшиеся в ручки сумки, разжались. Клетчатый баул тяжело шлепнулся на пол, звякнув содержимым. Свекровь отступила на шаг назад, и на её лице с пугающей скоростью начала проступать маска оскорбленной добродетели. Она прижала руку к груди, там, где под слоями одежды и старческой плоти билось её «больное» сердце, и шумно, со свистом выдохнула.
— Ох, сынок… Как хорошо, что ты пришел, — запричитала она, и в её голосе зазвенели слезливые нотки, которых секунду назад не было и в помине. — Ты посмотри, что творится. Посмотри на неё! Я думала, она меня покалечит!
Олег медленно перевел взгляд с матери на жену. Его лицо, серое от усталости после долгого рабочего дня, выражало не гнев, а брезгливую досаду. Он смотрел на Светлану, и она вдруг остро осознала, как выглядит в этот момент: красная, потная, с мокрой футболкой, прилипшей к телу, босая и взъерошенная. На фоне матери, стоящей в пальто и берете, она казалась городской сумасшедшей, устроившей дебош.
— Света, ты почему держишь маму? — спросил он, и от его тона у Светланы внутри всё похолодело. В нем не было тревоги за жену, только раздражение от того, что дома вместо ужина его ждет скандал. — Вы что, в дверях подрались?
— Она украла деньги, Олег, — Светлана старалась говорить спокойно, чтобы унять дрожь в голосе, но слова вылетали рваными кусками. Она указала пальцем на сумку, лежащую между ними как демаркационная линия. — Наши деньги. На ремонт кухни. Двести тысяч. Она вытащила их из тумбочки, пока я была в душе, и пыталась уйти.
Олег нахмурился, его лоб прорезала глубокая морщина. Он посмотрел на сумку, потом снова на мать. Валентина Петровна перехватила этот взгляд и тут же пошла в контратаку, не давая сыну осмыслить услышанное.
— Украла! Ты слышишь, что она несет, Олежек? — взвизгнула свекровь, картинно хватаясь за косяк, будто ноги её не держали. — Я, мать, которая тебя на свои копейки поднимала, теперь, оказывается, воровка! Да я просто одолжила! Мне на забор не хватало, мастер завтра придет, а у меня пенсии — кот наплакал. Я думала, мы семья, думала, у родного сына перехвачу, а потом отдам с пенсии потихоньку… А она! Налетела как коршун! Сумку рвет, толкается, грязью поливает! «Воровка», кричит, «старая тварь»!
— Я не называла вас тварью, — жестко перебила Светлана. — Я сказала, что вы потеряли совесть. И вы не «одолжили». Вы взяли без спроса всё, что у нас было. Олег, скажи ей! Мы же на эти деньги полгода пахали! Ты же сам хотел кухню к лету закончить!
В прихожей повисла тяжелая, липкая пауза. Светлана смотрела на мужа с надеждой, ожидая, что сейчас, вот прямо сейчас, он вспыхнет праведным гневом. Ведь это были их общие усилия, их лишения. Он помнил, как они экономили на обедах, как он сам ходил в старых ботинках, чтобы отложить лишнюю тысячу. Это была их общая мечта — избавиться от старой, убогой кухни, где всё разваливалось. Он не мог не разозлиться. Это было бы противоестественно.
Олег медленно снял ботинки, аккуратно поставил их на полку. Затем повесил куртку на вешалку, туда, где только что билась спиной его жена. Его движения были подчеркнуто замедленными, словно он тянул время, не желая нырять в этот омут разборок.
— Мам, ты правда взяла всё, что было в конверте? — наконец спросил он, не глядя на Валентину Петровну, а рассматривая носки своих носков.
— Ну а как иначе, сынок? — развела руками свекровь, и в её голосе зазвучала железобетонная уверенность. — Там же за материал платить, за работу, за доставку. Что там эти двести тысяч? Нынче цены — сама смерть. Я же не для себя, Олежек. Дача — это для вас. Будете летом приезжать, шашлыки жарить. А то забор упадет — и не приедешь, стыдно перед людьми. Я же о семье пекусь!
Светлана почувствовала, как пол уходит из-под ног. Ей казалось, что она попала в кривое зеркало. Человек признается в краже, но подает это как акт благотворительности.
— Олег, забери у неё сумку, — потребовала Светлана, делая шаг к мужу. — Пусть вернет конверт. Прямо сейчас. Это не её деньги, и никакой забор не стоит того, чтобы мы снова жили в разрухе.
Олег поднял глаза. В них плескалась смертельная усталость пополам с мукой человека, которого заставляют выбирать между двумя зубными болями. Он посмотрел на красное, искаженное гневом лицо жены, потом на мать, которая стояла с видом побитой собаки, но с цепким, выжидающим взглядом хищницы.
— Свет, ну не кричи ты так, голова раскалывается, — поморщился он, потирая виски. — Соседи услышат.
— Пусть слышат! — рявкнула Светлана, теряя терпение. — Твоя мать выносит из дома наши сбережения! Ты будешь что-то делать или мне самой её обыскать?
— Не смей ко мне прикасаться! — тут же взвилась Валентина Петровна, прячась за спину сына. — Олег, убери эту психованную! Она меня сейчас ударит, я вижу по глазам! У неё бешенство!
— Никто тебя не ударит, мам, успокойся, — буркнул Олег, вставая между женщинами. Он оказался барьером, но не защитным валом для жены, а стеной, о которую разбивалась её правота. — Света, отойди от двери. Дай маме пройти в комнату, присесть. Чего вы в коридоре устроили базар вокзальный?
— Какой базар? — Светлана не верила своим ушам. — Олег, она уходит с деньгами! Если она сейчас выйдет за порог, мы этих денег больше не увидим! Ты же знаешь её «отдам с пенсии». Это пять лет отдавать!
Она смотрела на него, и в её взгляде мольба о справедливости сменялась ужасом понимания. Муж не был шокирован поступком матери. Он был расстроен ситуацией, шумом, необходимостью что-то решать, но не самим фактом беспардонного воровства. В тесном пространстве коридора, среди запаха апельсинов и пота, решалась судьба их брака, а Олег, кажется, думал только о том, как бы побыстрее сесть ужинать.
Олег тяжело вздохнул, и этот звук в тесной прихожей прозвучал как приговор. Он не бросился отнимать сумку, не стал кричать на мать. Вместо этого он устало потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя этот неприятный вечер, и посмотрел на жену взглядом, полным досады и непонимания.
— Света, ну что ты завелась? — его голос был ровным, будничным, и от этого Светлане стало страшно по-настоящему. — Ну взяла и взяла. Это же мама. Не чужой человек с улицы зашел.
Светлана отступила на шаг, словно муж её ударил. Она ожидала криков, скандала, даже защиты матери, но не такого спокойного, равнодушного предательства.
— В смысле «взяла и взяла»? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая решимость. — Олег, ты меня слышишь? Она забрала всё. Мы полгода на макаронах сидели, чтобы купить этот гарнитур. Ты сам ныл, что дверцы на скотче держатся. А теперь ты говоришь «ну и ладно»?
— Да не «ладно», Света, просто не надо делать из мухи слона, — Олег раздраженно дернул плечом и наконец-то посмотрел на мать. Но не с укором, а с каким-то виноватым сочувствием. — Мам, ну ты тоже хороша. Могла бы сказать, позвонить. Зачем в тумбочку-то лезть? Некрасиво получается.
— А я звонила! — тут же нашлась Валентина Петровна, почувствовав, что ветер дует в её паруса. Она расправила плечи, поправила сбившийся берет и снова водрузила руку на ручку сумки, всем видом показывая, что трофей свой не отдаст. — Ты трубку не брал, на совещании, небось, был. А время не ждет. Мастер сказал: или сегодня задаток, или он к Петровым уходит. Что мне, из-за вашей бюрократии без забора сидеть? Сын для матери ничего не жалеет, я знаю. Это вот она, — свекровь ткнула узловатым пальцем в сторону Светланы, — жабится. Ей бумажки дороже отношений.
— Слышал? — Светлана повернулась к мужу, глядя ему прямо в глаза. — Ей плевать на нас. Ей нужен только твой кошелек. Олег, если ты сейчас позволишь ей уйти с этими деньгами, считай, что ты плюнул мне в лицо. Забери конверт.
Олег перевел взгляд на жену. Его лицо закаменело. В нем проступили те же упрямые, жесткие черты, что и у его матери. Это было лицо человека, которого заставляют делать выбор, и этот выбор ему не нравится, поэтому он будет защищаться нападением.
— Хватит, — резко сказал он. — Ничего я забирать у матери не буду. Ей нужны были деньги — я бы сам отдал. Раз уж взяла, пусть берет. Забор на даче действительно падает, я видел. Там всё сгнило. Это вопрос безопасности, в конце концов. А кухня твоя подождет.
— Подождет? — Светлана усмехнулась, но улыбка вышла кривой и страшной. — То есть мои желания, мой труд, мои смены по выходным — это всё «подождет»? А хотелки твоей мамы — это срочно? Ты понимаешь, что она нас обокрала?
— Не смей называть её воровкой! — голос Олега сорвался на крик, и он шагнул к жене, нависая над ней. — Ты берега не путай! Это моя мать! Она меня вырастила! И если ей надо, мы отдадим последнее. Ты кто такая, чтобы ей условия ставить? Молодая, здоровая, руки есть — заработаем ещё! Не переломишься!
— Заработаем? — Светлана смотрела на него, как на умалишенного. — Ты так легко распоряжаешься моим трудом? «Не переломишься»? То есть я должна горбатиться, чтобы твоя мама могла щеголять перед соседями новым забором? А меня ты спросил?
— А ты жена! — рявкнул Олег, и вены на его шее вздулись. — Твое дело — мужа поддерживать и семью сохранять, а не устраивать шмон из-за денег. Подумаешь, двести тысяч! Великие миллионы! Я мужик, я решаю, куда тратить семейный бюджет. Решил, что матери нужнее — значит, нужнее. Закрой рот и иди на кухню, приготовь ужин. Развели тут цирк.
Валентина Петровна, стоявшая за спиной сына, победно улыбнулась. Это была улыбка хищника, который загнал добычу и теперь наблюдает за агонией. Она подхватила сумку поудобнее, уже не скрываясь, и сказала елейным голосом:
— Вот видишь, Светочка. Мужчина сказал свое слово. Учись, пока я жива, как с мужем обращаться надо. А то так и будешь всю жизнь гавкать, как собачонка. Пойду я, Олежек. Проводи до лифта, а то сумка тяжелая, да и мало ли, вдруг эта ненормальная в спину кинется.
Олег кивнул матери, даже не взглянув на жену. Он потянулся к дверной ручке, чтобы выпустить Валентину Петровну. Для него конфликт был исчерпан: он утвердил свою власть, защитил мать и поставил на место зарвавшуюся, по его мнению, жену. Он был уверен, что Светлана сейчас поплачет, подуется пару дней, а потом смирится. Как смирялась всегда.
Но Светлана не плакала. Внутри у неё стало пусто и тихо, как в выгоревшем лесу. Исчезла злость, исчезло обида, осталось только брезгливое удивление: как она могла жить с этим человеком три года? Как могла делить с ним постель, строить планы, мечтать о детях? Перед ней стоял не муж, не партнер, а послушный придаток этой наглой старухи в берете. Они были одним целым — двуглавым чудовищем, которое питалось её жизненными силами.
Она увидела их связь совершенно отчетливо: мать дергает за ниточки, а сын, взрослый лоб с щетиной, послушно открывает рот и повторяет её мысли. «Заработаем еще», «не переломишься», «ты жадная». Это были не его слова. Это говорила Валентина Петровна его ртом.
— Стой, — сказала Светлана.
Она произнесла это тихо, но так холодно, что Олег замер, не успев открыть дверь. Он обернулся, ожидая очередной порции истерики, угроз полицией или проклятий. Но лицо Светланы было абсолютно спокойным, словно высеченным из мрамора. Только глаза стали темными и колючими.
— Что еще? — недовольно бросил он. — Дай матери уйти, не позорься.
— Она уйдет, — кивнула Светлана. — И ты уйдешь вместе с ней.
Олег моргнул, не понимая. Валентина Петровна тоже застыла, перестав ухмыляться.
— Чего? — переспросил муж, скривившись в усмешке. — Ты белены объелась? Куда я пойду? Это мой дом.
— Нет, Олег, — Светлана подошла к вешалке, сняла с крючка куртку мужа и швырнула её ему в лицо. Куртка глухо ударила его по груди, молния звякнула о пуговицы рубашки. — Это моя квартира. Она куплена до брака. Ты здесь только прописан, и то временно. Я терпела твою маму, терпела твои «временные трудности», но воровство и хамство я терпеть не буду.
— Ты меня выгоняешь? — Олег отшвырнул куртку, его лицо начало наливаться дурной кровью. — Из-за денег? Ты сейчас серьезно разрушаешь семью из-за сраных бумажек?
— Я разрушаю семью не из-за денег, — чеканила Светлана, чувствуя, как с каждым словом ей становится легче дышать. — Я разрушаю её потому, что семьи нет. Есть ты и твоя мама. А я — обслуживающий персонал, который должен «не переломиться». Так вот, я переломилась, Олег. Всё. Финита.
— Да ты пожалеешь! — взвизгнула Валентина Петровна, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. — Кому ты нужна будешь, разведенка! Олег — золотой мужик! Он тебя с грязью смешает!
— Вон, — Светлана подошла к входной двери и распахнула её настежь. — Оба. Вон отсюда. Вместе с деньгами, с забором, с голубцами. Чтобы духу вашего здесь через минуту не было.
Олег стоял, сжимая кулаки. Он выглядел растерянным и разъяренным одновременно. Он привык, что Светлана — это мягкий пластилин, из которого можно лепить что угодно. А сейчас пластилин затвердел и превратился в бетон.
— Ты шутишь, — процедил он сквозь зубы, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Ты сейчас закроешь дверь, мы успокоимся, и ты извинишься перед мамой. Иначе…
— Иначе что? — Светлана шагнула к нему вплотную, глядя снизу вверх, но ощущая себя на голову выше. — Ударишь меня? Давай. Тогда точно сядешь. Забирай свою мать-воровку и уматывай к ней на дачу. Стройте забор. Жить будете за ним.
Олег застыл на пороге, словно наткнулся на невидимую стену. Его лицо прошло сложную трансформацию: от недоверчивой ухмылки до растерянности, а затем — до багровой, удушливой ярости. Он привык считать эту квартиру своим домом, а Светлану — удобным элементом интерьера, который всегда на месте и всегда молчит. Внезапный бунт «мебели» не укладывался в его картину мира.
— Ты сейчас серьезно? — прошипел он, судорожно сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты выгоняешь мужа из-за денег? Ты хоть понимаешь, что делаешь? Назад дороги не будет. Я не тот человек, который приползет проситься обратно.
— Я на это и надеюсь, — голос Светланы звучал глухо, но твердо, как удары молотка по гвоздям. Она стояла у распахнутой двери, не делая ни шага назад. — Забирай свои апельсины, Олег. И маму. И уходите. Прямо сейчас.
Валентина Петровна, осознав, что спектакль пошел не по сценарию и никто не собирается падать ей в ноги с извинениями, вдруг сжалась. Вся её спесь слетела, как шелуха, обнажив натуру мелкую и злобную. Она покрепче прижала к себе сумку с деньгами — единственное, что имело для неё реальную ценность в этом мире.
— Пойдем, сынок, — зашипела она, дергая Олега за рукав. — Пойдем отсюда. Проклятое место, и баба проклятая. Пусть подавится своими стенами. Бог всё видит, Света! Бог накажет тебя за то, что мать с сыном на улицу выставила! Останешься одна, никому не нужная, в своей драной кухне сгниешь!
— Деньги, — Светлана кивнула на сумку. — Это плата за входной билет в новую жизнь. Считайте, что я купила себе свободу. Двести тысяч — не такая уж большая цена, чтобы избавиться от паразитов раз и навсегда.
Олег дернулся, будто хотел ударить, но наткнулся на ледяной, абсолютно пустой взгляд жены. В этом взгляде не было страха — только безмерная усталость и брезгливость. Он понял: ударит — она действительно посадит. Эта новая, чужая женщина сделает это не задумываясь.
— Твои вещи я соберу в пакеты и выставлю завтра за дверь, — сказала Светлана. — Ключи.
Олег на секунду замешкался, потом резко сунул руку в карман, выдернул связку ключей и с силой швырнул их на пол. Металл звякнул о плитку, оставив царапину.
— Да подавись ты! — рявкнул он. — Думаешь, я пропаду? Да я завтра же найду себе в сто раз лучше! Моложе, красивее и не такую мелочную стерву! Пожалеешь, Светка, ой как пожалеешь, локти кусать будешь, да поздно!
Он схватил мать под локоть и буквально вытащил её на лестничную площадку. Валентина Петровна, семеня ногами в стоптанных сапогах, успела плюнуть на коврик у порога и что-то выкрикнуть про «зменюку подколодную», но Светлана уже не слушала.
Она захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Лязг замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Светлана повернула «барашек» ночной задвижки, потом еще раз, до упора. И прислонилась лбом к холодной обшивке двери.
В квартире повисла тишина. Не та тяжелая, наэлектризованная тишина скандала, что висела здесь полчаса назад, а другая — гулкая, огромная, немного пугающая своей пустотой. В этой тишине больше не было шаркающих шагов свекрови, не было бубнежа телевизора, который вечно смотрел Олег, не было вечного напряжения от ожидания очередной претензии.
Ноги вдруг стали ватными. Светлана медленно сползла по двери вниз, сев прямо на пол, рядом с брошенной связкой ключей мужа. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Адреналин, державший её в тонусе во время ссоры, схлынул, оставив после себя опустошение и физическую слабость.
Она сидела на полу в прихожей, обхватив колени руками, и смотрела на пустую вешалку. Там больше не висела куртка Олега, пахнущая дешевым табаком и чужими духами, которыми пользовались его коллеги-женщины. Исчезли его ботинки, о которые она вечно спотыкалась.
Двести тысяч. Они унесли двести тысяч.
Светлана закрыла глаза. Полгода жизни. Полгода без отпуска, без новой одежды, с переработками и ночными сменами. Эти деньги лежали в сумке у женщины, которая даже не считала нужным сказать «спасибо». Теперь они превратятся в забор на даче, куда Светлана больше никогда не поедет.
Слезы, которых она ждала, так и не пришли. Вместо них из груди поднялся странный, истерический смешок. Потом еще один. Светлана засмеялась — тихо, потом громче, уткнувшись лбом в колени.
Это была самая дорогая покупка в её жизни. Дороже, чем машина, дороже, чем ремонт. Она только что купила себе право быть собой. Право не слышать уничижительных комментариев. Право не готовить голубцы, которые она ненавидит. Право не слушать нотации о том, как правильно жить, от женщины, воспитавшей эгоистичного инфантила.
— Дешево отделалась, — прошептала она в пустоту коридора. — Господи, как же дешево я отделалась.
Она представила, что было бы, если бы она промолчала. Если бы проглотила обиду, как делала это сотни раз. Через год они бы завели ребенка. Валентина Петровна переехала бы «помогать» и осталась бы навсегда. Олег продолжал бы лежать на диване, считая, что делает одолжение своим существованием. Жизнь превратилась бы в серый, беспросветный туннель без выхода.
Двести тысяч — это откупные. Взятка судьбе за разрыв контракта.
Светлана с трудом поднялась с пола. Ноги затекли, голова кружилась, но дышать стало удивительно легко, словно в квартире вдруг открыли все окна сразу. Она подняла с пола ключи мужа — теперь уже бывшего мужа — и бросила их на тумбочку. Завтра. Всё завтра. Смена замков, заявление на развод, сбор вещей.
Она прошла на кухню — ту самую, из-за которой разгорелся сыр-бор. Старый гарнитур тускло блестел в свете уличных фонарей, одна дверца привычно перекосилась. Кафель у мойки, державшийся на честном слове, наконец-то отвалился и лежал на столешнице сиротливым осколком.
Светлана взяла плитку в руки, провела пальцем по шершавому краю.
— Ну что, — сказала она вслух, обращаясь к стенам. — Ремонта пока не будет. Зато будет жизнь.
Она включила чайник. Шум закипающей воды показался ей самой уютной музыкой на свете. Потом взяла тряпку, намочила её под краном и вернулась в коридор. Ей захотелось вымыть пол. Смыть следы грязных сапог Валентины Петровны, смыть невидимую слизь их слов, их жадности, их присутствия.
Она терла пол с остервенением, до блеска, выжимая тряпку так, что болели пальцы. И с каждым движением чувствовала, как возвращается к ней сила. Та сила, которая позволила ей заработать эти деньги. Та сила, которая помогла ей выгнать двух вампиров. Эта сила никуда не делась, она осталась с ней.
За окном начинался дождь, барабаня по подоконнику. Светлана выпрямилась, отбросила тряпку и посмотрела на свое отражение в зеркале прихожей. Взъерошенная, в мокрой футболке, без косметики — но с прямым, спокойным взглядом. В этом взгляде больше не было жертвы.
Она пошла в душ, чтобы смыть с себя этот день окончательно. Завтра будет новый день. Сложный, суматошный, но — её собственный. И никто, абсолютно никто больше не посмеет залезть в её тумбочку без спроса…
