— Андрей, достань, пожалуйста, синюю папку из сейфа, мне нужно пересчитать деньги перед завтрашним визитом в клинику, — Татьяна не оборачивалась, продолжая перебирать стопку медицинских анализов на кухонном столе. — Репродуктолог сказал, что оплатить этот этап нужно наличными, у них там какая-то проблема с терминалом в бухгалтерии, а ждать мы не можем, цикл не резиновый.
В кухне повисла пауза, но не та, что бывает в дешевых сериалах, а липкая, неприятная тишина, когда один человек занят делом, а второй судорожно ищет способ исчезнуть. Андрей сидел на табуретке, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем. Он не пошевелился. Татьяна, не услышав привычного скрипа дверцы шкафа в спальне, где был спрятан их небольшой домашний сейф, подняла голову.
— Ты слышишь меня? — она сняла очки и потерла переносицу. — Я понимаю, ты устал после смены, но, пожалуйста, просто принесли конверт. У меня руки дрожат после сегодняшнего укола, не хочу сама там копаться.
Андрей наконец поставил кружку на стол. Стук керамики о дерево прозвучал неестественно громко. Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него выражение виноватой собаки, которое Татьяна знала слишком хорошо — так он выглядел в детстве на фотографиях, где его ругали за разбитое окно.
— Тань, слушай, — начал он, и голос его был каким-то сиплым, сдавленным. — Может, мы перенесем? Ну, этот протокол. На месяц. Или на два.
Татьяна замерла. Лист с результатами гормонального скрининга медленно опустился на стол. Она смотрела на мужа, пытаясь понять, шутит он или просто перегрелся на работе.
— Что значит перенесем? — её голос стал ровным и холодным, как медицинская сталь. — Ты в своем уме? Я два месяца на стимуляции. У меня живот в синяках от инъекций. У нас пункция назначена на послезавтра. Это не запись к парикмахеру, Андрей. Это нельзя просто взять и «перенести», потому что тебе лень идти к сейфу.
Андрей встал, прошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. За окном выл осенний ветер, срывая последние листья с тополей, но в квартире было тепло. Однако мужа бил мелкий озноб.
— Там нет денег, Тань, — выдохнул он, не оборачиваясь.
Татьяна моргнула. Смысл слов доходил до нее медленно, словно продираясь через вату усталости и гормональных перепадов. Она встала, отодвинув стул с противным скрежетом, и быстрым шагом направилась в спальню. Андрей не пытался её остановить.
Она распахнула дверцу шкафа-купе, сдвинула в сторону вешалки с рубашками и набрала код на маленьком сейфе. Дверца щелкнула. Внутри лежали паспорта, документы на квартиру и пустая пластиковая папка. Татьяна перевернула её, вытряхнула. Ничего. Триста пятьдесят тысяч рублей, которые они откладывали по копейке, отказывая себе в отпуске, в новой одежде, в нормальной еде, исчезли.
Она вернулась на кухню, держа пустую папку в руке, как улику. Андрей всё так же стоял у окна, ссутулившись.
— Где они? — спросил она тихо. — Ты проиграл? Попал в аварию? Тебя шантажируют? Говори.
Андрей развернулся. Его лицо было красным, губы поджаты. Он выглядел не как преступник, а как человек, который искренне верит в свою правоту, но боится, что его не поймут.
— Мама звонила вчера, — сказал он, глядя куда-то в сторону холодильника. — Она плакала полчаса. Говорит, зима будет лютая, синоптики обещали минус тридцать. А у неё тот старый пуховик, помнишь, синий? Он совсем тонкий, пух сбился. Она сказала, что выходит на улицу и её сразу пробирает до костей. Возраст, сосуды ни к черту. Она заболеет, Тань. Пневмония в её возрасте — это приговор.
Татьяна смотрела на него, и ей казалось, что у неё начинаются галлюцинации.
— И ты отдал ей триста пятьдесят тысяч на пуховик? — спросил она, чувствуя, как в груди начинает закипать темная, горячая волна.
— Не на пуховик, — Андрей обиженно вскинул подбородок. — Зачем покупать барахло, которое через год выкидывать? Мы купили шубу. Норковую, качественную. Греческую, «блэкглама», кажется. Она теплая, длинная, закрывает поясницу. Мама мерила, она так радовалась, Тань… Ты бы видела. Она впервые за десять лет улыбалась по-настоящему.
— Шубу… — Татьяна произнесла это слово, пробуя его на вкус. Оно горчило. — Ты купили ей шубу. На деньги для нашего ребенка.
— Да не начинай ты! — Андрей всплеснул руками, переходя в наступление. — Какого ребенка? Его еще нет! Это просто процедура, просто врачи. А мама — живой человек, она мерзнет здесь и сейчас! Мы заработаем еще, я возьму подработки. А ЭКО никуда не денется. Подождем до весны, организм как раз отдохнет. Ты же сама жаловалась, что устала от уколов.
Татьяна смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот мужчина, с которым она делила постель и мечты последние пять лет, сейчас стоял и оправдывал кражу их будущего тем, что его матери захотелось поиграть в барыню. В её голове прокручивались воспоминания: как она экономила на косметике, как Андрей ходил в одних джинсах два года, как они считали каждую тысячу. И всё это ради того, чтобы свекровь могла щеголять в мехах перед соседками у подъезда.
Она швырнула пустую папку на стол. Пластик скользнул по поверхности и упал на пол к ногам Андрея.
— Твоя мать захотела новую шубу, и ты отдал ей деньги, которые мы копили на ЭКО?! Ты лишил нас шанса стать родителями ради маминой прихоти?! Она сказала, что ей холодно ходить в пуховике? А мне мерзко от того, что я живу с недоумком! Ты выбрал шмотки матери вместо своего ребенка! Собирай вещи и иди жить к маме в её новой шубе! — прошипела она, хватая с дивана маленькую декоративную подушку и с силой запуская её в мужа. Подушка ударилась о его грудь и бессильно упала рядом с пустой папкой.
— Ты истеричка, — Андрей покачал головой, не делая попытки поднять подушку. — Ты зациклилась. Это всего лишь деньги. А это — здоровье матери.
— Вон отсюда, — тихо сказала Татьяна. — Сейчас же.
— Не гони меня, Тань. Давай поговорим спокойно, без вот этих твоих выпадов, — Андрей поднял с пола подушку, отряхнул её и аккуратно положил на край дивана, словно это действие могло вернуть в комнату порядок и мир. — Ты сейчас на взводе, я понимаю. Гормоны, нервы. Но ты должна услышать меня.
Он сел обратно на табуретку, всем своим видом демонстрируя готовность к конструктивному диалогу, которого, по его мнению, Татьяна избегала.
— Ты говоришь так, будто я эти деньги в казино спустил или пропил с друзьями, — продолжил он, глядя на жену с укоризной. — Я помог матери. Ей было стыдно, понимаешь? Стыдно перед тётей Верой, перед соседками. Все ходят в приличных вещах, а она в этом синтепоновом мешке, из которого перья лезут. Она мне сказала: «Андрюша, я чувствую себя нищенкой». Ты представляешь, каково сыну такое слышать? Я что, не мужик? Не могу матери обеспечить достойную старость?
Татьяна стояла, опираясь поясницей о столешницу гарнитура. Её руки были скрещены на груди, защищая то место, где сотни уколов превратили кожу в сплошной лиловый синяк. Она слушала его и чувствовала, как внутри неё рушится что-то огромное и важное, какая-то несущая конструкция их брака, которую уже невозможно будет подпереть оправданиями.
— Достойную старость? — переспросила она тихо, и в её голосе зазвенели металлические нотки. — Андрей, ты сейчас серьезно сравниваешь её социальный статус перед соседками с жизнью нашего будущего ребенка? Ты вообще понимаешь, что ты наделал? Или для тебя ЭКО — это как сходить зуб вырвать?
Она резко шагнула к нему и задрала край домашней футболки. Андрей отшатнулся, словно увидел привидение. Живот Татьяны был покрыт россыпью гематом — от желтых, уже сходящих, до свежих, багрово-черных.
— Посмотри сюда! — крикнула она, и голос её сорвался. — Видишь это? Это не грим. Это два месяца ада. Я колола себя в живот каждое утро в семь часов, пока ты спал. Я глотала горсти таблеток, от которых меня тошнило так, что я не могла смотреть на еду. У меня волосы лезут клочьями, Андрей! Я набрала пять килограммов на этой химии. И всё это ради того, чтобы в четверг врач сделал пункцию. А теперь ты говоришь мне, что маме стыдно перед тётей Верой?
Андрей поморщился и отвернул голову. Ему было неприятно смотреть на синяки. Это нарушало его картину мира, где он — благородный спаситель, а жена — просто капризная женщина.
— Ну зачем ты это показываешь? Я знаю, что тебе тяжело, — буркнул он. — Но ведь ничего страшного не случится, если мы перенесем. Организм отдохнет, синяки пройдут. Врачи сами говорят, что стресс вреден. А ты сейчас в стрессе. Весной сделаем. Деньги — дело наживное. Я премию получу квартальную, мать с пенсии, может, что подкинет…
— Мать подкинет? — Татьяна горько усмехнулась. — Твоя мать за пять лет нам ни копейки не дала, только требовала. А теперь, когда она носит на плечах наш шанс стать родителями, ты думаешь, она начнет экономить? Ты слышишь себя? Мы два года не были в отпуске. Ты ходил зимой в осенних ботинках, пока подошва не треснула. Мы не чинили машину, мы ели макароны по акции. Мы копили эти деньги по рублю! И ты одним махом, за один вечер, спустил всё это в унитаз ради чьих-то понтов!
Андрей вскочил, его лицо снова пошло красными пятнами. Ему надоело чувствовать себя виноватым. В конце концов, он распорядился семейными деньгами, а не украл у чужих.
— Хватит считать деньги! — рявкнул он. — Ты меркантильная, Тань. Тебе просто жалко. Тебя жаба душит, что у моей мамы теперь есть хорошая вещь, а у тебя нет. Признайся честно! Прикрываешься ребенком, которого даже нет в проекте, а сама просто завидуешь. Это низко.
Татьяна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ей казалось, что пол под ногами качнулся. Он искренне не понимал. Для него это была просто покупка, просто одежда, просто деньги. Он не видел за этими бумажками бессонных ночей, надежд, боли и страха, что время уходит.
— Мне не жалко денег, Андрей, — сказала она пугающе спокойно. — Мне жалко себя. Жалко те два года, что я потратила на накопления. Жалко своё здоровье, которое я гробила гормонами, чтобы подготовиться к четвергу. А теперь четверга не будет. Врач не примет нас в долг. Клиника не благотворительный фонд. Ты не просто купил шубу. Ты отменил нашего ребенка. Ты сделал аборт, Андрей, только еще до зачатия.
— Не смей так говорить! — Андрей ударил кулаком по столу. — Ты передергиваешь! Ты драматизируешь на ровном месте! Мама мерзла! У неё спина больная! Ей нужно тепло! А ЭКО никуда не убежит. Ты эгоистка, Татьяна. Ты думаешь только о своих хотелках, а о живом человеке, который меня родил, тебе плевать.
— Да, — кивнула Татьяна, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. — Мне плевать на её спину, если цена этой спины — моя жизнь. Потому что эти деньги были моей жизнью последние два года. А ты выбрал её комфорт. Ты всегда выбирал её. Просто раньше это стоило дешевле — поездка на дачу вместо кино, покупка лекарств вместо ужина в ресторане. А теперь ставки выросли. И ты, не задумываясь, поставил на зеро.
Андрей тяжело дышал, глядя на жену с ненавистью. Он ожидал понимания, ожидал, что она, как женщина, оценит красоту жеста, пожалеет старушку. А вместо этого получил холодный расчет и упреки.
— Ты черствая, — выплюнул он. — Я не знал, что ты такая. Из-за тряпок готова мужа грязью поливать.
— Это не тряпки, Андрей, — Татьяна устало потерла висок. — Это триста пятьдесят тысяч рублей. Это цена новой жизни, которую ты обменял на шкуры мертвых зверьков, чтобы твоей маме было в чем в магазин за хлебом ходить. И самое страшное — ты даже не понимаешь, что ты натворил.
Она отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен, но Андрей не унимался. Ему нужно было доказать свою правоту, победить в этом споре, заставить её признать, что он — хороший сын и правильный мужчина.
Тишину, сгустившуюся на кухне до состояния вакуума, разрезал веселый, переливчатый звук уведомления на телефоне Андрея. Этот жизнерадостный «дзинь» прозвучал в напряженной атмосфере как выстрел на похоронах. Андрей вздрогнул, машинально потянулся к экрану, и выражение его лица мгновенно изменилось. Глухая оборона, которую он держал последние двадцать минут, треснула. Злость и обида в его глазах уступили место какой-то детской, заискивающей радости, смешанной с облегчением. Он быстро нажал на иконку мессенджера, и комната наполнилась звуками видеосообщения — шуршанием, приглушенными смешками и громким, визгливым голосом свекрови, который всегда раздражал Татьяну своей наигранной бодростью.
— Тань, смотри! — Андрей вскочил с табуретки и сунул телефон прямо под нос жене, словно это короткое видео могло стереть последние полчаса их разговора, вернуть деньги в сейф и исцелить её исколотый живот. — Мама прислала! Ну посмотри же, не будь букой. Ты должна это увидеть, тогда поймешь.
Татьяна не хотела смотреть, ей хотелось закрыть глаза и исчезнуть, раствориться в воздухе, но взгляд против воли зацепился за яркий экран смартфона. На видео Галина Петровна стояла в узкой, заставленной коробками прихожей своей старой «хрущёвки», на фоне обшарпанных желтых обоев и древнего трельяжа с мутным зеркалом. На ней была шуба. Огромная, черная, лоснящаяся, она выглядела в этом убогом интерьере как инородное тело, как декорация из другой жизни, грубо вклеенная в серую реальность.
Мех струился тяжелыми волнами, поглощая скудный свет лампочки под потолком. Шуба была действительно дорогой и длинной, почти до пола. Галина Петровна, маленькая и сухонькая женщина, утопала в ней, но лицо её сияло торжеством победителя. Она крутилась перед камерой, поглаживая рукава, словно это была кожа любимого питомца, и причитала счастливым голосом:
— Ой, Андрюша, сынок! Ну какая красота! Ты погляди, как сидит! А тепло-то как, господи! Прямо печка, а не шуба! Тётя Вера сейчас заходила, так у неё аж челюсть отвисла, стоит, глазами лупает, слова сказать не может! Спасибо тебе, родной мой, уважил мать, вот уж уважил так уважил! Теперь и помирать не страшно, хоть поживу как человек!
Андрей смотрел на экран с блаженной улыбкой, переводя взгляд с сияющей матери на каменное лицо жены. Он ждал. Ждал, что сердце Татьяны дрогнет, что она увидит эту радость и скажет: «Да, ты прав, это того стоило».
— Видишь? — прошептал он, и в его голосе звучала мольба о прощении, смешанная с гордостью. — Посмотри, как она счастлива. Она десять лет ничему так не радовалась. Это же «блэкглама», Тань. Вечная вещь.
Татьяна смотрела на крутящуюся в телефоне фигурку, но видела совсем другое. Она не видела ни качественного меха, ни счастливой старушки. Она видела, как триста пятьдесят тысяч рублей, превращенные в шкурки убитых животных, танцуют по линолеуму. Она видела в складках этого черного меха свои несбывшиеся надежды. Каждый блик на этой шубе был оплачен её болью, её тошнотой, её страхом перед процедурами.
В её сознании образы накладывались друг на друга: вот эмбрион, которого она видела на картинках в кабинете врача — крошечная точка, пульсирующая жизнью. А вот эта черная, тяжелая масса, укрывающая плечи свекрови. Андрей обменял одно на другое. Он обменял возможность услышать слово «мама» на возможность его матери услышать завистливый вздох соседки.
Татьяна медленно отвела руку мужа с телефоном от своего лица. Ей стало физически дурно. К горлу подкатил ком, горький и жгучий.
— Ты прав, Андрей, — сказала она голосом, лишенным всяких эмоций. Это был голос патологоанатома, констатирующего время смерти. — Она выглядит очень счастливой. Еще бы. Ведь она носит на себе не просто шубу.
— Ну вот! — Андрей просиял, не уловив страшной интонации. — Я знал, что ты поймешь! Это же вклад, Тань!
— Она носит на себе нашего ребенка, — закончила Татьяна, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её был сухим и страшным. — Ты не шубу ей купил. Ты содрал кожу с нашей мечты и сшил из неё пальто для своей мамы. Посмотри внимательно на видео. Там, в подоле, не запутались ручки и ножки? Нет? А мне кажется, я их вижу.
Улыбка сползла с лица Андрея, как кусок штукатурки со старой стены. Он отшатнулся, пряча телефон в карман, словно тот вдруг стал раскаленным.
— Ты больная, — выдохнул он с ужасом. — Тебе лечиться надо, голову лечить. Как можно такое говорить про мать? Про вещь? Ты чудовище, Таня.
— Нет, Андрей. Чудовище — это то, что стоит сейчас передо мной, — Татьяна оттолкнулась от столешницы. Сил спорить больше не было, осталась только кристальная ясность. — Я не буду отменять клинику. Я поеду туда послезавтра. Я займу денег. У родителей, у друзей, возьму кредит под бешеный процент, продам золото, но я поеду. Одна.
— Зачем? — Андрей растерянно моргнул. — Мы же решили… перенесем…
— Мы ничего не решали. Решил ты. А я решила другое, — она прошла мимо него в коридор, задела плечом, но даже не обернулась. — Я сделаю пункцию. Я заморожу яйцеклетки. А потом подам на развод. Потому что я могу простить бедность, Андрей. Могу простить глупость. Но я никогда не прощу тебе того, что ты заставил меня конкурировать с твоей матерью за право на существование моей семьи. И в этом соревновании ты присудил победу ей.
Андрей остался стоять посреди кухни. В кармане его брюк снова звякнул телефон — пришло очередное сообщение. Наверное, мама прислала фото в шубе, но уже в профиль. Или фото соседки Веры с отвисшей челюстью. Но доставать телефон он не стал. Он слушал, как в спальне Татьяна с грохотом достает чемодан — тот самый, с которым они так и не поехали в отпуск.
— Тань, не дури! — крикнул он в сторону коридора, но голос его звучал неуверенно, жалко. — Куда ты пойдешь на ночь глядя? Это моя квартира тоже!
Ответом ему стал лишь звук молнии на чемодане — резкий, визжащий звук, похожий на то, как разрывается ткань реальности, отделяя их общее прошлое от её одинокого будущего. Татьяна не собирала вещи, чтобы уйти. Она собирала его вещи.
Андрей стоял в дверном проёме спальни, наблюдая, как его жена методично, с пугающей аккуратностью, укладывает его свитера в чемодан. Это не было похоже на сцену из мелодрамы, где вещи летят в окно или рвутся в клочья. Нет, Татьяна складывала одежду так, словно собирала его в длительную командировку, из которой он уже никогда не вернется. Эта деловитость ранила его сильнее любых криков.
— Тань, прекрати этот цирк, — голос Андрея дрогнул, потеряв прежнюю уверенность. — Ну погорячились, ну поорали. С кем не бывает? Ты же не выгонишь мужа на улицу из-за денег? Мы семья, Таня! В горе и в радости, помнишь?
Татьяна на секунду замерла, держа в руках его любимую рубашку в клетку. Она медленно повернулась к нему. В её глазах больше не было слез, только сухая, выжженная пустыня.
— Семья закончилась ровно в тот момент, когда ты перевел деньги продавцу мехов, — тихо, но четко произнесла она. — Ты прав, Андрей. В горе и в радости. Только горе у нас было общим, а радость ты решил купить только для своей мамы. Ты свой выбор сделал. Теперь я делаю свой.
Она положила рубашку поверх стопки джинсов и с щелчком застегнула внутренние ремни чемодана. Этот звук прозвучал как выстрел контрольного в голову их браку.
— Ты не понимаешь, что творишь! — Андрей перешел в наступление, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты сейчас рушишь всё из-за своей гордыни! Да кому ты нужна будешь? Разведенка, да еще и с проблемами по здоровью? Думаешь, очередь выстроится оплачивать твои врачебные счета? Я терпел твои истерики, твои уколы, твои депрессии! Я был рядом!
— Ты был рядом, пока это было удобно, — перебила его Татьяна, поднимая тяжелый чемодан и ставя его на колесики. — А когда пришло время чем-то пожертвовать, ты сбежал. Ты не просто купил шубу, Андрей. Ты купил себе индульгенцию хорошего сына за счет моего материнства.
Она выкатила чемодан в коридор. Андрей попятился, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. Ему казалось, что сейчас она остановится, разрыдается, и они помирятся. Как обычно. Но Татьяна открыла входную дверь и выставила чемодан на лестничную площадку.
— Уходи, — сказала она просто. — Езжай к маме. Там теперь тепло, там «блэкглама». Она тебя согреет. А здесь тебе делать нечего. Здесь живут люди, которые хотят смотреть в будущее, а не кутаться в прошлое.
— Я подам на раздел имущества! — выкрикнул Андрей, хватаясь за ручку чемодана, как утопающий за соломинку. Лицо его перекосило от злобы и бессилия. — Я отсужу половину квартиры! Ты еще приползешь ко мне!
— Делай что хочешь, — устало ответила Татьяна. — Дели диваны, вилки, занавески. Но совесть ты уже не разделишь. Она у тебя осталась там, в меховом салоне. Ключи оставь на тумбочке.
Андрей, тяжело дыша, швырнул связку ключей на пол. Металл жалобно звякнул о плитку. Он хотел сказать что-то еще, что-то обидное, чтобы сделать ей так же больно, как было сейчас ему, но слова застряли в горле. Он встретился с её взглядом и понял: там пусто. Там нет ни любви, ни ненависти. Там стена.
Он схватил чемодан и, грохоча колесиками, пошел к лифту. Дверь квартиры захлопнулась за его спиной тихо, без хлопка. Щелкнул замок. Андрей остался один в холодном, гулком подъезде.
Через сорок минут такси остановилось у знакомой пятиэтажки. Андрей вышел, ежась от пронизывающего ноябрьского ветра. Он поднял голову и посмотрел на окна второго этажа. Там горел свет. Мама, наверное, снова мерила обновку, крутилась перед зеркалом, представляя, как завтра выйдет на прогулку и сразит всех наповал.
Он потащил чемодан по ступенькам, чувствуя себя бесконечно уставшим и старым. Дверь открыла Галина Петровна. Она действительно была в шубе. Прямо поверх домашнего халата. Её лицо расплылось в улыбке при виде сына, но улыбка тут же померкла, когда она увидела огромный чемодан за его спиной.
— Андрюша? — растерянно спросила она, поглаживая черный блестящий мех. — А ты чего это? С вещами? Случилось чего?
Андрей смотрел на неё, на эту роскошную, дорогую вещь, которая стоила ему семьи. Мех переливался в свете тусклой лампочки, выглядел живым и хищным. Ему вдруг показалось, что эта шуба сейчас поглотит и его мать, и эту тесную прихожую, и весь его мир.
— Случилось, мам, — глухо сказал он, переступая порог и вдыхая знакомый запах корвалола и старой пыли. — Танька меня выгнала. Из-за подарка твоего.
Галина Петровна всплеснула руками, отчего полы шубы взметнулись, как крылья огромной летучей мыши.
— Да ты что! Вот ведь змея! — запричитала она, но в её голосе Андрей не услышал настоящего сочувствия. Там было торжество. — Ну ничего, сынок, ничего. Зато ты дома. Зато мы вместе. А баб этих у тебя еще миллион будет. А мать — она одна. Смотри, какая вещь-то, а? Вечная!
Андрей сел на банкетку, не разуваясь, и закрыл лицо руками. Он слышал, как мать продолжает ворковать, восхищаясь покупкой, как шуршит дорогой мех. Ему стало страшно. Он понял, что Татьяна была права. Он остался в прошлом, в душной родительской квартире, наедине с матерью и её тщеславием. А Татьяна… Татьяна пойдет дальше.
В это же время в квартире на другом конце города Татьяна сидела на кухне. Перед ней лежал телефон. Она набрала номер. Гудки шли долго, бесконечно долго, но наконец трубку сняли.
— Алло, пап? — голос Татьяны дрогнул, но тут же окреп. — Пап, мне нужна помощь. Нет, не с Андреем. Андрея больше нет. Мне нужны деньги. В долг. Много. Я всё объясню. Я еду в клинику. Я буду мамой, пап. Обязательно буду.
Она положила трубку и впервые за вечер заплакала. Но это были слезы очищения. За окном начинал падать первый снег, укрывая грязный асфальт белым, чистым полотном. Жизнь продолжалась, и теперь она принадлежала только ей…
