— Ты не имела права менять замки в квартире моего сына! Я буду приходить тогда, когда посчитаю нужным, и проверять, как ты за ним ухаживаешь! Отдай мне новый комплект ключей сейчас же! — кричала свекровь на невестку, и этот визгливый, срывающийся на бас голос эхом отлетал от бетонных стен лестничной площадки, просачиваясь под двери соседей.
Марина стояла в дверном проеме, преграждая путь собственным телом. Она не дрожала, не плакала и даже не моргала. Её рука с побелевшими костяшками намертво вцепилась в дверную ручку, словно это был рычаг аварийного тормоза в несущемся под откос поезде. Перед ней, тяжело дыша и распространяя вокруг себя запах дешевого лака для волос и застарелого пота, возвышалась Галина Ивановна. Женщина крупная, фундаментальная, привыкшая занимать собой всё доступное пространство, сейчас она напоминала разбуженный вулкан.
В руках свекровь сжимала объемистую сумку-тележку на колесиках, которая уже успела оставить грязный след на коврике перед дверью. В другой руке, словно оружие возмездия, была зажата связка старых ключей. Ими она последние десять минут остервенело ковыряла замочную скважину, царапая новую, дорогую накладку, пока Марина не соизволила открыть.
— Галина Ивановна, прекратите орать, вы пугаете весь подъезд, — произнесла Марина ледяным тоном, в котором не было ни капли уважения, только брезгливая усталость. — Я сменила замки именно для того, чтобы вы перестали сюда ходить как к себе в кладовку. Это не проходной двор.
— Ах ты, дрянь такая! — Галина Ивановна побагровела, и жилка на ее виске угрожающе вздулась. — Не проходной двор? Это квартира моего Андрюши! Я сюда деньги вкладывала! Я ему на первый взнос пятьдесят тысяч дала, когда он еще студентом был! А ты, голодранка, пришла на все готовое и теперь хозяйку из себя корчишь?
Свекровь сделала выпад вперед, пытаясь плечом оттеснить невестку. Марина была моложе и спортивнее, но весовая категория Галины Ивановны превращала её в таран. Она действовала нахрапом, по-базарному, не стесняясь физического контакта. Её тяжелое пальто из искусственного драпа жестко тернулось о домашнюю футболку Марины.
— Уберите руки, — Марина уперлась ладонью в косяк, создавая жесткий барьер. — Андрей на работе. Вам здесь делать нечего. Если вы хотели что-то передать — ставьте на пол и уходите. Внутрь я вас не пущу.
— Не пустишь? Меня?! Мать?! — Свекровь задохнулась от возмущения, её глаза округлились, став похожими на две пуговичные дырки. — Да кто ты такая, чтобы меня не пускать? Я тут каждый угол знаю! Я тут полы мыла, когда у Андрюши ремонт шел, пока ты по своим маникюрам бегала! Я пришла проверить, что у него в холодильнике! У мальчика голос вчера был такой слабый, я сердцем чую — голодом его моришь, стерва!
Она снова налегла на дверь, на этот раз поставив ногу в тяжелом, растоптанном зимнем сапоге прямо на порог, блокируя возможность закрыть замок. Грязь с подошвы тут же осыпалась на светлый ламинат прихожей.
Марина посмотрела на этот грязный сапог. В памяти вспыхнуло прошлое воскресенье. Семь утра. Звон ключей в замке. Они с Андреем спят, и вдруг дверь распахивается, включается верхний свет, и Галина Ивановна, бодрая и шумная, начинает стягивать с них одеяло со словами: «Хватит дрыхнуть, я блинов принесла, вставайте, пока горячие!». Андрей тогда только промычал что-то и перевернулся на другой бок, а Марина лежала, чувствуя себя голой, униженной и абсолютно беззащитной в собственном доме. Именно в тот момент, глядя на широкую спину мужа и суетливую фигуру свекрови, она поняла: или замки, или она сойдет с ума.
— Убирайте ногу, Галина Ивановна. Или я вызову охрану жилого комплекса, — тихо, но отчетливо проговорила Марина.
— Вызывай! Хоть ОМОН вызывай! — взвизгнула свекровь, чувствуя, что невестка колеблется, и усилила напор. — Я им скажу, что ты тут наркопритон устроила! Что ты мужа бьешь! Люди-то знают, какая ты змея!
Резким, неожиданно сильным движением Галина Ивановна дернула дверь на себя и, воспользовавшись секундным замешательством Марины, ввинтилась в прихожую. Сумка-тележка с грохотом переехала через порог, ударив Марину по голени. Боль была резкой, но Марина даже не вскрикнула, лишь стиснула зубы.
Враг проник на территорию.
Свекровь тут же распрямилась, заняв собой всё пространство тесной прихожей. Она победоносно огляделась, тяжело дыша, как борец сумо после схватки. Её лицо лоснилось от пота, шапка сбилась набок, но в глазах горел огонь триумфа.
— Вот так! И не смей мне указывать! — рявкнула она, бросая сумку у банкетки. — Думала, замки поменяла, и всё? От матери не спрячешься! Я дубликат сегодня же сделаю, поняла? Андрей мне сам даст! Он-то мать любит, не то что некоторые.
Она начала расстегивать пальто, даже не подумав спросить разрешения. Пуговицы отлетали с треском. Галина Ивановна чувствовала себя не гостьей, а ревизором, прибывшим в неблагополучный филиал.
— Не разувайтесь, — произнесла Марина, глядя на неё в упор. Её голос стал совсем тихим, почти шелестящим. — Вы здесь не задержитесь.
— Ага, сейчас! Разбежалась! — хохотнула Галина Ивановна, демонстративно сбрасывая один сапог. Запах несвежих носков тут же ударил в нос, смешиваясь с ароматом сырости. — Я буду ждать Андрея. А пока он едет, я посмотрю, во что ты превратила его квартиру. Уверена, пыль клубами лежит, а в ванной плесень.
Свекровь пнула второй сапог в сторону дорогого шкафа-купе, оставив на зеркальной поверхности мутный след, и в одних носках, шлепая пятками, направилась вглубь коридора. Она шла походкой хозяйки, землемера, который обходит свои угодья.
Марина стояла у открытой двери, впуская холодный воздух с площадки. Ей хотелось вытолкнуть эту женщину силой, вышвырнуть её вещи вслед, но она понимала: с Галиной Ивановной физическая борьба бесполезна. Это танк. И этот танк сейчас направлялся прямиком в её спальню и кухню.
— Галина Ивановна! — крикнула Марина ей в спину. — Если вы тронете хоть одну вещь…
Свекровь даже не обернулась. Она лишь махнула пухлой рукой, словно отгоняя назойливую муху, и скрылась за поворотом коридора. Через секунду оттуда донесся звук открываемого холодильника и громкое, презрительное фырканье.
— Господи, пустота-то какая! — раздался её голос уже из кухни. — Мышь повесилась! Бедный мой мальчик, как он только ноги таскает! Ну ничего, мама приехала. Мама сейчас порядок наведет.
Марина медленно закрыла входную дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Инспекция началась. И это была не просто проверка чистоты — это было планомерное уничтожение её, Марининого, пространства. Она сделала глубокий вдох, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и пошла следом. Война была объявлена, и пленных в этот раз брать никто не собирался.
Марина вошла на кухню и остановилась в дверях, скрестив руки на груди. Зрелище, которое предстало перед ней, вызывало не столько гнев, сколько физиологическое отвращение, похожее на то, когда видишь таракана, бегущего по обеденному столу. Галина Ивановна, не снимая верхней одежды, распахнула дверцы холодильника настежь. Агрегат натужно гудел, пытаясь охладить разгоряченное тело свекрови, которая буквально нырнула внутрь по пояс.
— Господи, какой срам… — бубнила она, гремя кастрюлями и переставляя контейнеры с места на место. — Йогурты, трава какая-то… Ты что, козла кормишь или мужика рабочего? Где мясо? Где нормальная колбаса?
Свекровь выпрямилась, держа в одной руке упаковку рукколы, а в другой — контейнер с паровыми котлетами из индейки, которые Марина готовила вчера полночи. Галина Ивановна потрясла контейнером перед лицом невестки, словно уликой на суде.
— Это что такое? — спросила она с искренним презрением. — Это еда? Это пластилин какой-то серый! Мой Андрюша на этом ноги протянет! Он мужик, ему калории нужны, жир, сила! А ты ему диетическое хрючево подсовываешь? Сама, небось, в ресторанах обедаешь, а на муже экономишь?
Она швырнула контейнер обратно на полку. Крышка от удара приоткрылась, но Галину Ивановну это не смутило. Она схватила банку с солеными огурцами, которую притащила с собой, и с силой втиснула её между молоком и яйцами, расталкивая продукты Марины как ненужный хлам.
— Не трогайте мою еду, — голос Марины был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Андрей просил готовить ему более здоровую пищу. У него изжога от вашего жирного жареного мяса.
— От моего мяса?! — Галина Ивановна аж поперхнулась воздухом. Она резко захлопнула холодильник, едва не прищемив себе пальцы, и развернулась к невестке всем корпусом. — Ты не смей на мою кухню наговаривать! Мой сын тридцать лет ел мою стряпню и был здоров как бык! А как на тебе женился — сразу изжога? Это от нервов у него изжога, от того, что дома уюта нет!
Свекровь по-хозяйски подошла к плите. Её толстый палец с облупленным маникюром провел по варочной поверхности. Она искала грязь. Она жаждала найти грязь. Не обнаружив явных пятен жира, она сковырнула ногтем крошечную, едва заметную присохшую капельку воды у конфорки и победоносно продемонстрировала её Марине.
— Видишь? — торжествующе прошипела она. — Засралась совсем. Плиту мыть надо каждый день, а не когда проверка придет. Я вот у себя два раза в день тру, у меня всё блестит. А у тебя? Стыдоба.
Галина Ивановна схватила кухонное полотенце, висевшее на рейлинге, и брезгливо понюхала его.
— Фу! Сыростью воняет! — Она швырнула полотенце в раковину, прямо на чистую, вымытую с утра чашку. — Полотенца должны быть свежими, хрустеть должны! А это тряпка половая. Как ты мужу рот этим вытираешь? У тебя вообще совесть есть?
Марина смотрела на смятое полотенце в раковине. Ей хотелось подойти, взять эту грузную женщину за шиворот и вытолкать взашей. Но она знала: любое физическое действие будет использовано против неё. Галина Ивановна только и ждет повода, чтобы упасть, схватиться за сердце и вызвать скорую, устроив шоу для сына. Поэтому Марина лишь плотнее сжала губы и наблюдала за этим варварским набегом.
— Вы закончили на кухне? — спросила Марина. — Или будете проверять срок годности соли?
— Я еще даже не начинала! — огрызнулась свекровь и, тяжело ступая, направилась в ванную. — Посмотрим, что у тебя там творится. Уверена, унитаз не чищен с прошлого года.
Марина пошла следом. Ванная комната была её личным храмом чистоты и покоя, местом, где она отдыхала после работы. Но сейчас туда ворвался ураган по имени Галина. Свекровь распахнула дверь ногой, включила свет и тут же начала ревизию. Она открыла зеркальный шкафчик над раковиной. Полки были заставлены баночками с кремами, сыворотками и лосьонами.
Галина Ивановна присвистнула, беря в руки флакон дорогого французского крема.
— Ишь ты… — протянула она, вертя баночку в руках. — Это сколько ж стоит? Тысяч пять? А Андрей ходит в куртке, которой три года! Ты на свою рожу мажешь половину его зарплаты, а мужик одет как оборванец?
— Я зарабатываю сама и покупаю косметику на свои деньги, — отрезала Марина, прислонившись к дверному косяку. — Поставьте на место.
— На свои деньги… — передразнила свекровь, с грохотом ставя флакон обратно, да так, что соседние баночки посыпались как кегли. — В семье нет «своих» денег! Есть общий бюджет! И если жена тратит всё на мазюкалки, а муж без машины нормальной, то это не семья, а паразитизм!
Она наклонилась к корзине с грязным бельем и бесцеремонно откинула крышку. В нос ударил запах стирального порошка, но Галина Ивановна сморщилась так, будто учуяла трупный яд. Она запустила руку в ворох одежды, выуживая оттуда рубашку Андрея.
— Вот! — взвизгнула она, тыча пальцем в воротник. — Грязный воротник! Ты почему не застирала? Почему сразу в машину не кинула? Оно же въестся! Ты что, хочешь, чтобы мой сын ходил как чучело? Я всегда ему воротнички руками терла, хозяйственным мылом! А ты просто бросила? Лентяйка!
Свекровь бросила рубашку на пол, прямо на кафель. Затем схватила с полки зубную щетку Марины и с подозрением осмотрела щетину.
— Менять надо раз в три месяца, — безапелляционно заявила она. — Тут микробы кишат. Ты этим зубы чистишь, а потом мужа целуешь? Фу, гадость какая.
Это было невыносимо. Галина Ивановна заполняла собой всё пространство, вытесняя воздух. Она трогала всё. Её пальцы оставляли невидимые, но липкие следы на всем, что было дорого Марине. Это была не забота. Это была метка территории. Свекровь словно животное, обходящее границы, давала понять: здесь нет ничего твоего, девочка. Всё, к чему прикасается мой сын, принадлежит мне.
— Галина Ивановна, выйдите из ванной, — сказала Марина, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна. — Вы переходите все границы.
— Границы у тебя в голове, — буркнула свекровь, вытирая руки о личное, банное полотенце Марины. — А здесь квартира моего сына. И я буду проверять каждый угол, пока не удостоверюсь, что он живет в чистоте, а не в хлеву. И ключи ты мне отдашь. Иначе я такой скандал закачу, что тебе мало не покажется.
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Марин? Мам? Вы дома? — раздался из коридора голос Андрея.
Галина Ивановна замерла. На её лице мгновенно произошла трансформация, достойная оскара. Выражение брезгливости и злобы сменилось маской вселенской скорби и обиды. Она схватилась за сердце, тяжело вздохнула и, бросив на невестку победный взгляд, громко, с надрывом крикнула:
— Андрюша! Сынок! Наконец-то! Спаси меня от этой сумасшедшей!
Она толкнула Марину плечом, пробиваясь к выходу из ванной, и засеменила в коридор, на ходу изображая предынфарктное состояние. Марина осталась стоять среди разбросанных вещей, глядя на свое отражение в зеркале. Ревизия закончилась. Начинался суд. И она знала, что приговор уже вынесен, независимо от того, что она скажет.
Андрей стоял в прихожей, устало стягивая с шеи шарф. Он выглядел как человек, который мечтал только о горячем ужине и тишине, но вместо этого попал на поле боя. Не успел он даже расстегнуть куртку, как на него налетела Галина Ивановна. Она двигалась с удивительной для её комплекции скоростью, изображая жертву кораблекрушения, увидевшую спасательную шлюпку.
— Андрюша! Сынок! — взвыла она, хватая его за рукав и прижимаясь мокрой от наигранных слез щекой к его плечу. — Слава богу, ты пришел! Я думала, у меня сердце разорвется! Ты посмотри, что она творит! Посмотри, как она над матерью издевается!
Андрей растерянно моргнул, переводя взгляд с рыдающей матери на стоящую в дверях ванной жену. Марина молчала. Она скрестила руки на груди и смотрела на мужа тем тяжелым, немигающим взглядом, от которого обычно хочется спрятаться. Но Андрей был слишком уставшим и слишком «маминым», чтобы считывать такие тонкие сигналы.
— Мам, ну тише, тише… — бормотал Андрей, неловко похлопывая мать по массивной спине, обтянутой синтетической блузкой. Он выглядел как человек, который пытается обезвредить бомбу, не зная, какой провод перерезать, и потому просто гладит детонатор. — Марина, ну что ты опять начинаешь? Мама приехала помочь, а ты…
Галина Ивановна, почувствовав поддержку, взвыла с новой силой, переходя на ультразвук. Она мастерски играла свою партию, зная, на какие кнопки в душе сына нужно нажимать.
— Помочь?! — она оторвала мокрое от слез лицо от плеча Андрея и ткнула пальцем в сторону невестки. — Я приехала, а она меня на порог не пускает! Замки сменила, представляешь, сынок? Как от воровки! Я ей говорю: «Я же мать!», а она мне дверью чуть пальцы не переломала! А потом, когда я вошла, она начала меня толкать! Прямо в грудь! У меня сердце зашлось, я думала, прямо там и умру, в коридоре, как собака!
Андрей перевел взгляд на жену. В его глазах не было вопроса «Правда ли это?». В них читалась только бесконечная, смертельная усталость и раздражение от того, что его уютный мирок снова трясет. Ему не нужна была истина. Ему нужна была тишина. И он знал, что мать не замолчит, пока не получит желаемое, а значит, уступить должна Марина.
— Марин, ты серьезно? — спросил он с укоризной, начиная расстегивать куртку, но не снимая её, словно не решаясь остаться. — Ты толкала маму? У нее давление, ты же знаешь. Зачем этот цирк с замками? Мы же обсуждали: у родителей должны быть ключи на всякий случай.
Марина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри неё что-то стремительно остывает, превращаясь в ледяную корку. Она видела перед собой не мужчину, за которого выходила замуж, а испуганного мальчика, который до сих пор боится расстроить мамочку.
— Андрей, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — «Всякий случай» — это пожар или потоп. А приходить в семь утра в воскресенье и стягивать с нас одеяло — это не «всякий случай». Это хамство. И сегодня она пришла не помочь. Она пришла с ревизией. Она перерыла наш холодильник, она рылась в грязном белье, она оскорбляла меня в моем же доме. Ты считаешь это нормальным?
— Ой, не ври! — взвизгнула Галина Ивановна, снова прячась за спину сына. — Я просто порядок наводила! У тебя там свинарник! Андрей, у него рубашки не стираны! Он ходит как оборванец, люди смеются! Я хотела как лучше, а она… она мне сказала, что я здесь никто! Что это её квартира, а мы с тобой — приживалки!
Андрей нахмурился. Упоминание о квартире задело его за живое. Это была его больная мозоль — жить на территории жены и чувствовать себя обязанным. Мать знала, куда бить.
— Ты правда так сказала? — голос Андрея стал жестче, в нем прорезались те самые истеричные нотки, которые он унаследовал от матери. — Ты попрекаешь нас квартирой?
— Я сказала, что здесь есть правила, Андрей. И твоя мама должна их уважать, — твердо ответила Марина, не отводя взгляда. — Если она не может уважать меня и мое пространство, ей здесь не место.
— Ей здесь не место?! — Андрей сделал шаг вперед, нависая над Мариной. Теперь они с матерью выступали единым фронтом. Две фигуры, объединенные общей обидой и желанием подавить бунт. — Это моя мать! И пока я здесь живу, это и её дом тоже! Ты не имеешь права указывать ей, когда приходить! Она нас вырастила, она жизнь положила ради нас! А ты ведешь себя как эгоистка! Тебе жалко, что мама приготовит ужин? Тебе жалко, что она погладит рубашку?
— Мне жалко моих нервов, Андрей. Я не хочу находить чужие волосы на своей зубной щетке и слушать, какое я ничтожество, — Марина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Выбирай. Или мы живем как взрослая семья, без вмешательства, или…
— Или что? — перебил её Андрей, и лицо его исказила гримаса превосходства. Он был уверен, что Марина блефует. Она всегда уступала. Всегда молчала. Она любила его, и эта любовь была его гарантией, его страховкой. — Разведешься? Из-за котлет? Не смеши меня. Ты просто сейчас же извинишься перед мамой. Прямо сейчас. Скажешь: «Простите, Галина Ивановна, я была неправа». И отдашь ей новый комплект ключей. И мы сядем ужинать. Мама привезла еду, потому что в твоем холодильнике мышь повесилась.
Галина Ивановна за его спиной победоносно расправила плечи. Она уже не плакала. Она смотрела на невестку с торжествующей ухмылкой, скрестив руки на груди. Она знала, что победила. Сын был на её стороне, как и всегда.
— Давай, Марина, — поддакнула свекровь елейным голосом, в котором сочился яд. — Я не гордая, я прощу. Только ключики отдай. И чтобы больше никаких фокусов с замками. Я буду приходить проверять, как ты за Андрюшей ухаживаешь. А то ишь, распустилась…
В прихожей повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание двух людей, уверенных в своей правоте. Марина смотрела на них — на потную, красную от крика свекровь и на мужа, который превратился в её точную копию. В этот момент она поняла: разговоры закончились. Больше нечего объяснять. Перед ней стояли не родственники. Перед ней стояли захватчики.
Она медленно выдохнула, чувствуя, как последняя капля терпения упала на чашу весов, переломив хребет её браку.
— Значит, извиниться? — переспросила она, и голос её прозвучал пугающе спокойно, словно затишье перед ураганом. — И ключи отдать?
— Именно, — кивнул Андрей, принимая это спокойствие за покорность. — И не дури.
Марина горько усмехнулась. В её глазах исчезли остатки тепла. Теперь там был только холодный расчет и сталь.
— Хорошо, — сказала она. — Я вас услышала.
Она развернулась и пошла в комнату, но не за ключами. Она шла к своей сумочке, где лежал телефон. План действий сложился в её голове мгновенно, четкий и беспощадный. Время компромиссов истекло. Началось время выселения.
— Марина, немедленно прекрати этот цирк и дай маме ключи! — голос Андрея звучал не просительно, а требовательно, с теми самыми металлическими нотками, которые так любила использовать Галина Ивановна.
Он стоял посреди коридора, все еще в куртке, одной рукой обнимая за плечи всхлипывающую мать, а другой протянутой ладонью требуя дубликат. Свекровь, почувствовав мощную поддержку, тут же перестала изображать сердечный приступ. Она выпрямилась, утерла сухое лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на невестку с торжествующим превосходством. Теперь за её спиной стояла сила.
— Ты слышала мужа? — прокаркала она, уже без тени наигранной слабости. — Живо неси ключи! И извинись! На коленях должна прощения просить за то, что мать на пороге держала как собаку!
Марина смотрела на них. На эти два одинаковых лица, искаженных претензией на величие. В её голове что-то щелкнуло, но это был не звук лопнувшего терпения, а звук переключателя, отрубающего все эмоции. Она вдруг увидела перед собой не мужа и его мать, а двух чужих, неприятных людей, которые зачем-то топчут её пол в грязной обуви.
— Ключей не будет, — произнесла Марина совершенно спокойным, будничным тоном, будто сообщала, что закончился хлеб. — И извинений тоже.
— Ты что, совсем страх потеряла? — Андрей сделал шаг вперед, отпуская мать. Его лицо пошло красными пятнами. — Я в этом доме хозяин! Я решаю, кто и когда к нам приходит! Мама будет приходить столько, сколько захочет! Это и её дом тоже, потому что она моя мать! Если ты сейчас же не отдашь этот чертов комплект, я… я сам выломаю этот замок!
— Твой дом? — Марина криво усмехнулась. — Андрей, у тебя проблемы с памятью? Этот дом куплен мной за три года до нашего знакомства. Ипотеку я закрыла сама, еще до свадьбы. Твоего здесь — только компьютерное кресло и половина стоимости телевизора.
В прихожей повисла пауза. Не звенящая, не тяжелая, а просто пустая, как вакуум. Галина Ивановна, которая уже набрала воздуха для очередной тирады, поперхнулась.
— Да как ты смеешь попрекать куском хлеба?! — взвизгнула она, брызгая слюной. — Семья — это всё общее! Ты за мужем, значит, всё его! Ты посмотри на неё, собственница выискалась! Да если бы не мой Андрюша, ты бы тут одна куковала со своими стенами!
— Именно, — кивнула Марина. — Я хочу куковать одна. Со своими стенами.
Она подошла к вешалке, где висела сумка Андрея с ноутбуком, которую он бросил по приходу. Взяла её за ручку и швырнула мужу в грудь. Андрей рефлекторно поймал её, едва не выронив.
— Что ты делаешь? — опешил он.
— Выселяю квартирантов, которые нарушают правила общежития, — жестко отрезала Марина. — Ты сделал свой выбор, Андрей. Ты выбрал маму, её котлеты, её ревизии и её право рыться в моем грязном белье. Я уважаю твой выбор. Поэтому сейчас ты разворачиваешься, берешь свою маму под руку и уезжаешь к ней. Там у вас будет идиллия.
— Ты меня выгоняешь? — Андрей смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескалось искреннее непонимание. Он привык, что Марина всегда уступает, всегда сглаживает углы. Этот бунт не укладывался в его картину мира. — Из-за ключей? Ты рушишь семью из-за куска металла?
— Я рушу семью из-за того, что ты не муж, Андрей. Ты приложение к своей маме.
— Ах ты, сука! — Галина Ивановна, поняв, что ситуация выходит из-под контроля и они реально могут оказаться на лестнице, ринулась в атаку. Она замахнулась своей тяжелой сумкой, метя Марине в голову. — Я тебе покажу, как сына гнать! Я тебе глаза выцарапаю!
Марина перехватила руку свекрови в воздухе. Жестко, больно сжав её запястье. В ней не было страха, только холодная брезгливость. Она резко дернула руку вниз, заставив грузную женщину пошатнуться.
— Еще одно движение, и я напишу заявление о нападении, — тихо проговорила Марина, глядя прямо в водянистые, полные злобы глаза свекрови. — А теперь — вон. Оба.
Она распахнула входную дверь настежь. Холодный воздух из подъезда ворвался в душную, пропитанную потом и скандалом прихожую.
Андрей стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он ждал, что Марина сейчас заплачет, одумается, начнет извиняться. Но она стояла у открытой двери, как мраморное изваяние, указывая рукой на выход.
— Если я сейчас уйду, я не вернусь! — выкрикнул Андрей, пытаясь сыграть ва-банк. — Ты останешься одна! Никому не нужная, злая баба! Ты пожалеешь!
— Я пожалею только о том, что не сделала это два года назад, — парировала Марина. — Вон!
Андрей зло плюнул на пол, прямо на чистый ламинат.
— Пошли, мама. Пусть подавится своей квартирой. Мы найдем тебе нормальную жену, а не эту…
Он схватил мать за локоть и буквально выволок её на лестничную площадку. Галина Ивановна упиралась, пытаясь напоследок плюнуть в сторону невестки или пнуть дверь, но сын, движимый уязвленным самолюбием, тащил её к лифту.
— Прокляну! — донеслось с лестницы. — Счастья тебе не будет! Бог всё видит!
Марина не стала дослушивать проклятия. Она видела, как Андрей нажимает кнопку вызова лифта, не оборачиваясь. Его спина выражала обиду вселенского масштаба. Он действительно считал себя правым. Он действительно верил, что жена обязана терпеть его мать в их спальне в семь утра.
Марина взялась за ручку двери. Она не чувствовала ни боли, ни сожаления. Только невероятное, звенящее облегчение, словно с плеч сняли мешок с цементом.
— Ключи свои старые можете оставить себе на память, — сказала она в пустоту подъезда и захлопнула дверь.
Щелчок нового замка прозвучал как финальный аккорд. Она провернула вертушку на два оборота. Потом накинула цепочку. Прижалась лбом к прохладному металлу двери и глубоко вдохнула. Воздух в квартире всё еще пах дешевыми духами свекрови и потом мужа, но это было временно. Она открыла окно на кухне, выветривая этот запах. Внизу хлопнула дверь подъезда, и взвизгнула сигнализация такси.
Марина подошла к столу, взяла телефон и открыла приложение банка. Первым делом она заблокировала карту, привязанную к счету Андрея. Затем открыла Госуслуги. Заявление на развод подавалось в пару кликов. Никаких юристов. Никаких разделов имущества. Квартира её, машина её. А Андрей пусть забирает свой компьютерный стул и мамины котлеты.
Она взяла тряпку, намочила её и с остервенением начала тереть то место на полу, куда плюнул её, теперь уже почти бывший, муж. Грязь оттиралась легко. С жизнью будет так же…
