Я всегда считала себя терпеливым человеком. Не из тех, кто закатывает сцены из-за немытой чашки или разбросанных носков. Не из тех, кто звонит маме плакаться после каждой ссоры. Я из тех, кто стискивает зубы, досчитывает до десяти и идёт решать проблему спокойно, по-взрослому, без истерик и хлопанья дверями.
Именно поэтому я так долго терпела Костю, Вадика и Рому.
Мы с Сережей поженились шесть лет назад. Свадьба была скромной, но тёплой — человек сорок, ресторанчик на окраине города, живая музыка. Я помню, как танцевала с отцом и думала, что жизнь складывается именно так, как должна складываться.
Сережа был — да и остаётся, если говорить объективно — неплохим человеком. Работящим. Не пьющим сверх меры. Не изменял, насколько я знаю. Помогал по дому, когда просила. Когда просила — это ключевые слова, но тогда я ещё не придавала этому значения. Считала, что притрёмся, что это нормально, что у всех так.
Костя, Вадик и Рома появились в нашей квартире примерно через месяц после свадьбы.
Сначала это было вполне невинно. Раз в две недели, по субботам. Футбол, пиво, немного чипсов. Я уходила к подруге или читала в спальне с наушниками. Ничего страшного. Мужчинам нужно своё пространство, я понимаю это не хуже других.
Но постепенно субботы превратились в пятницы и субботы. Потом добавились воскресенья — там же чемпионат, там же плей-офф, там же какой-то важный матч, который нельзя пропустить. Потом к футболу прибавилась приставка — они купили на троих новую игру и зачем-то решили, что лучшего места для баталий, чем наша гостиная, не существует. Потом приставка начала запускаться и в будние вечера, потому что «всего на пару часов, Лен, ты же не против, правда же нет?»
Я была против. Но каждый раз говорила: не против.
Это моя ошибка номер один, я признаю её честно.
Первое время я просто выставляла на стол то, что было в холодильнике. Нарезка, хлеб, снэки, соусы — берите, не стесняйтесь. Но Костя как-то раз сморщился, глядя на тарелку с сыром, и сказал: «Лен, а горяченького бы чего-нибудь, а?» — и посмотрел таким взглядом, будто я обязана была заранее знать, что он придёт и захочет горяченького.
Сережа тогда улыбнулся и сказал: «Лена у нас готовит отлично, правда, зай?» — и посмотрел на меня так, что я пошла на кухню и пожарила картошку с луком.
Это было начало конца. Просто я тогда ещё не понимала этого.
Постепенно негласное меню сложилось само собой. Жареные крылышки — их любимое, без вариантов. Картошка-фри. Рёбрышки или колбаски. Салат, если настроение есть. И обязательно чай с чем-нибудь домашним — Рома как-то раз сказал, что магазинное печенье «не то», и с тех пор я пекла сама. Каждые выходные. Для троих чужих мужчин, которые ни разу не сказали мне нормального «спасибо» — так, чтобы смотреть в глаза и говорить искренне, а не бросить на ходу, уже отвернувшись к экрану.
Я разговаривала с Сережей. Много раз. По-разному.
Сначала — мягко, осторожно подбирая слова. Объясняла, что устаю, что работаю не меньше него, что выходные — это моё время тоже. Он кивал, соглашался, смотрел виновато. Обещал поговорить с ребятами. Говорил, что в следующий раз они сами привезут еду или закажут пиццу.
В следующий раз они привозили пиво и больше ничего. Я снова шла на кухню.
Потом я заговорила жёстче. Сказала прямо: это не нормально, я не домработница, я не хочу каждую субботу стоять у плиты ради людей, которые даже не здороваются со мной как следует. Сережа обиделся. Сказал, что я не уважаю его друзей, что они «нормальные мужики» и «просто так общаются». Сказал, что я преувеличиваю и придумываю проблемы.
Мы поспорили. Помирились. Ничего не изменилось.
Я пробовала тактику молчания — просто не готовила, уходила в комнату, делала вид, что меня нет. Сережа сам выходил ко мне через час, тихо, пока ребята были увлечены игрой, и говорил: «Лен, ну неудобно, они же гости.» Я отвечала: «Они приходят каждую неделю, они не гости, они квартиранты без арендной платы.» Он морщился. Просил. Я шла.
Пять лет. Пять лет я шла.
В тот вечер я вернулась с работы в семь. У нас с коллегой горел проект — мы полдня разбирали ошибку в отчёте, который нужно было сдать в понедельник, и я провела за экраном восемь часов без нормального перерыва. Голова гудела. Ноги гудели тоже. Я хотела принять душ, поесть чего-нибудь лёгкого и лечь.
В прихожей стояли три пары чужой обуви.
Из гостиной доносились вопли — там шёл какой-то матч, судя по интонациям, очень драматичный. Я прошла на кухню, поставила чайник, открыла холодильник. В холодильнике было пусто — Сережа обещал зайти в магазин, не зашёл.
— Лена! — крикнул из гостиной Костя. — Слушай, у вас крылышки есть? Мы б поели.
Я закрыла холодильник.
— Нет, — ответила я. — Крылышек нет.
— Ну ты же можешь в магазин сбегать? В круглосуточный на первый этаж.
Я стояла у плиты и смотрела на включённый чайник. Закипающая вода. Маленькие пузырьки поднимаются со дна.
— Нет, — сказала я снова. — Не могу.
Пауза. Потом смешки.
— Серёг, — это был Вадик, его голос я узнаю даже сквозь стену, — твоя жена на диете, что ли? Что-то она крылышки разлюбила.
— Да нет, просто её теперь вдвое больше стало, — хихикнул Костя, — вот она и нам не даёт, чтобы мы не видели, что она там ест в одиночку.
Взрыв хохота. Все трое. А потом — и это я слышала совершенно отчётливо, потому что в эту секунду в квартире всё словно приглушилось — тихий, нервный смешок Сережи.
Он смеялся.
Не останавливал их. Не говорил «ребята, хватит». Не выходил ко мне. Смеялся — негромко, почти стесняясь, но достаточно громко, чтобы я услышала.
Я стояла у плиты ещё секунд десять. Чайник закипел и щёлкнул. Я выключила его. Взяла сумку, которую только что поставила на пол. Надела куртку. Вышла из квартиры.
Никто не вышел за мной.
Я позвонила подруге Наташе с улицы. Она ответила сразу и не задала лишних вопросов — только сказала «приезжай» и уже ждала с чаем, когда я позвонила в дверь.
Я не плакала. Это меня саму удивило. Я думала, что буду — сяду на диван и разревусь, как обычно бывает, когда долго держишься. Но ничего. Только какая-то странная пустота и очень спокойная, почти стеклянная ясность в голове.
Наташа налила чай. Я рассказала. Она слушала, не перебивая.
— И он смеялся, — сказала я в конце. — Понимаешь? Не промолчал даже. Смеялся.
— Понимаю, — сказала она тихо.
— Пять лет, Наташ. Я пять лет кормила этих людей. Пять лет. Ни одного дня рождения без того, чтобы кто-то из них не завалился в самый неподходящий момент. Ни одного спокойного выходного. И я терпела. Я разговаривала с ним. Я просила. Я объясняла. А он смеялся.
Наташа ничего не ответила. Только накрыла мою руку своей.
Той ночью я лежала у неё на диване и смотрела в потолок. Телефон вибрировал — сначала часто, потом реже. Сережа писал. Я не открывала сообщения. Не потому что хотела его наказать. Просто мне было нечего ему сказать — по крайней мере, в ту ночь.
Я думала про крылышки. Про то, как глупо звучит, если рассказать эту историю вслух: она ушла из-за крылышек, ха-ха. Но я понимала, что ушла не из-за крылышек. Крылышки были последней точкой, за которой ничего уже не шло — ни запятая, ни многоточие. Просто точка.
Я думала про то, сколько раз за пять лет чувствовала себя невидимкой в собственном доме. Про то, как стояла у плиты в воскресенье утром и слышала из гостиной смех. Про то, как однажды поскользнулась на кухне с горячей сковородкой и никто даже не повернул голову, потому что там, видите ли, опасный момент на поле.
И про то, что Сережа тогда не заступился. Мог встать. Мог сказать: «Ребята, не надо так». Мог просто выйти из комнаты. Мог сделать хоть что-нибудь. Не сделал.
К утру я знала, что буду делать.
Сережа позвонил в половине восьмого. Я ответила.
— Лен, — сказал он, и голос у него был хриплый, будто не спал. — Лена, ну приезжай домой, мы поговорим.
— Я не приеду сегодня, — сказала я спокойно.
— Лена, ну это глупо. Из-за шутки уходить.
— Из-за шутки. — Я помолчала. — Хорошо.
— Ребята… ну они просто так. Они не со злобой. Ты же знаешь Костю.
— Я знаю Костю, — согласилась я. — Шесть лет знаю. И ты тоже смеялся.
— Лен, ну я не смеялся, я просто…
— Сережа, — перебила я его, и голос у меня был совершенно ровным, это меня тогда удивило, — я записалась к юристу на среду.
Пауза была долгой.
— К какому юристу?
— По семейным делам. По разделу имущества.
Он молчал секунд двадцать. Потом:
— Ты серьёзно.
— Да.
— Лена. Из-за того, что Костя сказал какую-то глупость?
— Нет, — сказала я. — Не из-за Кости. Из-за пяти лет. Костя просто расставил точки над i.
Он начал говорить что-то ещё, но я уже убрала телефон от уха. Не отключила — просто держала в руке, смотрела на экран, слушала, как он говорит, не понимая слов. Голос был далёким и немного незнакомым.
В среду я поехала к юристу.
Её звали Анна Викторовна. Маленькая, быстрая женщина в очках, которая слушала очень внимательно и писала что-то в блокноте, изредка уточняя детали. Я рассказала. Она кивала. И в конце подытожила:
— В вашем случае процедура относительно стандартная. Вы уже определились, чего хотите в итоге?
Я думала об этом всю неделю. Квартиру я не хотела — не потому что не могла за неё бороться, а потому что не хотела жить в этих стенах, где каждый угол пах чужим присутствием. Чужими людьми, которые приходили и уходили, оставляя после себя пустые банки и ощущение, что меня здесь нет.
Я хотела её разделить.
А так же половину общего счёта и чтобы всё было оформлено быстро и без скандала.
— Вот это, — сказала я и объяснила.
Анна Викторовна кивнула. Сделала пометку. Назвала стоимость своих услуг.
— Хорошо, — сказала я. И подписала договор.
Сережа приходил к Наташе дважды.
Первый раз — через три дня. Стоял в дверях с видом человека, которого только что переехало что-то тяжёлое, и говорил долго и сбивчиво: что он понял, что он не защитил меня, что это неправильно, что Костя — идиот и он ему всё сказал. Что ребята больше не придут. Что он готов на всё.
Я слушала, стоя в дверях — Наташа деликатно ушла в другую комнату.
— Сережа, — сказала я, когда он замолчал, — ты говорил мне это много раз. Разными словами, но одно и то же. «Они больше не придут». «Я с ними поговорю». «Это в последний раз». Я тебе верила. Каждый раз верила.
— Сейчас по-другому.
— Почему сейчас по-другому?
Он не ответил. Смотрел на меня. В глазах было что-то, что раньше, может, меня бы разжалобило.
— Иди домой, Сережа, — сказала я. — Заявление уже подано.
Второй раз он пришёл через неделю. На этот раз молча — просто стоял и смотрел. Потом сказал:
— Ты не дашь мне шанс.
— Я давала тебе шансы пять лет.
— Один раз. Дай мне один настоящий шанс.
Я смотрела на него. На знакомое лицо, знакомые руки, знакомую манеру держать голову чуть набок, когда просит о чём-то важном. Шесть лет рядом — это не ничто. Я помнила хорошее. Помнила, как мы смеялись в первую нашу поездку на море. Как он приносил мне кофе утром, когда я болела. Как держал меня за руку у гроба моей бабушки и ничего не говорил, просто держал.
Я помнила всё это. И всё равно.
— Я тебя не ненавижу, — сказала я. — Ты должен это знать. Я не ухожу, потому что ненавижу тебя. Я ухожу, потому что поняла: ты не умеешь защищать тех, кого любишь. Или не хочешь. Я не знаю, что хуже. Но я больше не хочу жить в ожидании того, что ты когда-нибудь встанешь и скажешь: «Хватит. Это моя жена. Уважайте её.» Я слишком долго ждала.
Он ничего не сказал. Постоял ещё немного. Ушёл.
Развод оформили через два месяца. Быстро — Сережа не стал оспаривать раздел. Может, думал, что это его шанс: не цепляться за деньги, показать, что он не такой. Может, просто устал. Я не знаю. Мы не разговаривали о мотивах.
Вырученное после развода стало взносом на мою новую квартиру — маленькую, однокомнатную, на пятом этаже с видом на парк. Я въехала в марте, когда снег уже почти растаял и деревья стояли голые, но живые — с тем ощущением, которое бывает у деревьев в самом начале, когда ещё ничего не видно, но внутри уже что-то происходит.
Первую субботу в новой квартире я провела так, как хотела. Проснулась в десять. Сварила кофе. Открыла окно — в комнату вошёл холодный парковый воздух. Я сидела на подоконнике, пила кофе и читала книгу, которую откладывала несколько месяцев. Никто не кричал из гостиной. Никто не просил крылышек. Никто не хихикал.
Тишина была такой плотной и такой успокаивающей, что я, кажется, впервые за долгое время задышала нормально.
Меня часто спрашивают знакомые и близкие — не жалею ли я. Не было ли это слишком резко. Нельзя ли было попробовать ещё раз, сходить к семейному психологу, дать ещё один шанс.
Я отвечаю честно: не знаю. Может, психолог что-то бы изменил. Может, Сережа на самом деле понял. Я не могу этого знать наверняка, потому что выбрала не этот путь.
Но я точно знаю вот что: в тот пятничный вечер, стоя у плиты с чайником в руке, я услышала его смех. Тихий, нервный, почти виноватый — но смех. И что-то во мне, что держалось пять лет, наконец отпустило. Не со злостью, не с истерикой. Просто тихо и окончательно.
Бывают вещи, после которых не возвращаются. Не потому что нет прощения. Прощение есть — я не держу на него зла, и это правда. А потому что некоторые вещи, однажды увидев ясно, уже нельзя сделать невидимыми снова.
Я увидела. Я ушла.
Я не жалею.
Сейчас я живу одна, и мне это нравится больше, чем я ожидала. Завела кошку — рыжую, наглую, с привычкой опрокидывать стаканы с водой в самый неподходящий момент. По субботам я хожу на рынок, покупаю что хочу, готовлю что хочу и ем это в одиночестве или с Наташей, если она заезжает. Иногда жарю крылышки — они у меня получаются хорошо, я всегда это знала. Ем их сама, запиваю холодным лимонадом, и никто при этом не комментирует, сколько мне надо было есть или не надо было есть.
Это маленькое и, наверное, смешное счастье. Но оно моё.
