— Настенька, ну сколько раз я тебе говорил: не надо перебивать мужчин, когда они обсуждают серьезные вопросы. Твое дело — следить, чтобы у гостей бокалы не пустели, а в геополитике ты разбираешься так же, как я в вышивании крестиком, — Виктор хохотнул, довольный своей шуткой, и обвел взглядом сидящих за столом.
Гости, человек двенадцать, послушно улыбнулись. Кто-то вежливо, кто-то с явным облегчением, что внимание хозяина дома переключилось не на него. Анастасия почувствовала, как к щекам приливает жар. Она стояла с блюдом дымящейся утки в яблоках, которую готовила с самого утра, и ощущала себя не хозяйкой квартиры, а неловкой официанткой, уронившей поднос. Тяжелое фарфоровое блюдо оттягивало руки, но поставить его на стол было некуда — Виктор размахивал вилкой, увлеченно рассказывая о котировках и перспективах рынка, занимая собой все свободное пространство.
— Витя, я просто хотела сказать, что Олег Петрович просил передать салат… — тихо произнесла она, пытаясь вклиниться в паузу.
— Салат подождет, — отмахнулся муж, даже не повернув головы. — Олег Петрович, вы же меня слушаете? Так вот, я ему и говорю: если мы не зайдем в этот проект сейчас, то завтра там делать нечего.
Анастасия наконец нашла пятачок свободного места между салатницей с оливье и нарезкой из дорогих сыров, которую Виктор выбирал лично, критикуя каждый ее выбор в магазине. Она опустилась на свой стул, чувствуя, как внутри натягивается тонкая, звенящая струна. Это был его день рождения. Тридцать пять лет. Юбилей, который он хотел отметить «по-царски», но дома, чтобы показать всем этот самый дом, ремонт и, конечно, свою «идеальную» семью.
Воздух в комнате был спертым, пропитанным запахами дорогого парфюма, жареного мяса и сладковатым духом коньяка. Гости — в основном коллеги Виктора и пара его «полезных» университетских друзей — ели с аппетитом, но в их движениях сквозила какая-то механическая обязательность. Они знали правила игры: в этом доме есть только одно мнение, и оно принадлежит имениннику.
— А утка, кстати, суховата, — вдруг громко заметил Виктор, отрезав кусок и демонстративно пожевав его с задумчивым видом. — Насть, ты ее передержала. Я же говорил: сорок минут при ста восьмидесяти. А ты вечно все по-своему делаешь. В итоге — подошва.
За столом возникла неловкая заминка. Светлана, жена одного из партнеров Виктора, поперхнулась вином и поспешно промокнула губы салфеткой.
— Да нет, Витенька, очень вкусно, правда, — робко возразила она, виновато глядя на Анастасию. — Корочка такая… хрустящая.
— Света, не спорь со мной о еде, я гурман, — безапелляционно заявил Виктор, подливая себе коньяк. — Моя жена прекрасный человек, но кулинария — это не ее конек. Как и логика. Помните, как она в прошлом году на корпоративе перепутала Австрию с Австралией? До сих пор весь отдел смеется.
Анастасия сжала вилку так, что пальцы побелели. Тот случай на корпоративе был совсем другим: она просто оговорилась от усталости, но Виктор превратил это в анекдот, который рассказывал при каждом удобном случае, каждый раз добавляя новые, унизительные подробности. Ей хотелось встать и выйти. Просто уйти в спальню, закрыться и не видеть этого лоснящегося, самодовольного лица. Но она сидела. Потому что «так надо». Потому что скандалить при гостях — это дурной тон. Потому что она привыкла терпеть ради видимости благополучия.
— Ну, будет тебе, именинник, — басом прогудел Олег Петрович, пытаясь разрядить обстановку. — Давайте лучше тост скажем. Настя, тебе, как хозяйке очага, первое слово после нас, мужиков. Скажи нам что-нибудь красивое про нашего орла.
Виктор откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и скрестил руки на груди, приготовившись слушать дифирамбы. Его лицо выражало царственное ожидание.
Анастасия медленно поднялась. Ноги казались ватными. Она взяла бокал с шампанским, глядя на мужа. В этот момент она пыталась вспомнить, за что она его полюбила семь лет назад. В памяти всплывали какие-то обрывки: поездка на море, где он учил ее плавать, первые цветы, ремонт в их первой съемной квартире. Куда все это делось? Когда он превратился в этого надменного барина, который рассматривает ее как бракованную бытовую технику?
— Витя, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы вместе уже много лет. Я знаю тебя разным. Знаю, как ты умеешь добиваться целей, как ты горишь работой. Сегодня здесь собрались твои друзья, люди, которые тебя уважают. Я хочу пожелать тебе…
Она запнулась, подбирая слова. Ей не хотелось говорить дежурные пошлости про «здоровье и счастье». Ей хотелось сказать что-то человеческое, что-то, что могло бы пробиться через его броню.
— Я хочу пожелать тебе научиться ценить то, что у тебя есть, не только в денежном эквиваленте, — продолжила она, глядя ему прямо в глаза. — Быть добрее к тем, кто рядом. Потому что иногда в погоне за успехом мы забываем о самом главном — о теплоте, о поддержке…
Виктор громко, демонстративно зевнул, не прикрывая рта рукой.
— О господи, — протянул он, закатывая глаза. — Настя, ну что ты несешь? Какая теплота? Какая поддержка? Мы тут не в кружке психологической помощи. Ты можешь хоть раз сказать нормальный тост, без этого твоего бабского нытья? «Будь добрее», «цени то, что есть»… Тьфу!
Он резко подался вперед, нависая над столом, и его лицо исказила гримаса раздражения.
— Лучше бы ты просто улыбалась и молчала, честное слово. У тебя это получается гораздо лучше, чем формулировать мысли. Сядь и не позорь меня своей чушью. Давайте выпьем за мой успех, а не за эту лирическую размазню!
Анастасия замерла. Бокал в ее руке дрогнул, расплескав немного шампанского на белоснежную скатерть. Гости опустили глаза в тарелки, кто-то начал судорожно жевать хлеб, кто-то потянулся за бутылкой воды. Было слышно лишь, как тикают большие настенные часы — гордость Виктора.
Внутри Анастасии что-то щелкнуло. Не порвалось, не разбилось, а именно щелкнуло, как переключатель на электрическом щитке, вырубающий свет во всем доме. Страх исчез. Исчезло желание быть удобной. Исчез стыд перед чужими людьми. Осталась только холодная, кристальная ясность. Она смотрела на мужа, который уже подносил рюмку ко рту, уверенный, что инцидент исчерпан и жена сейчас послушно сядет на место, проглотив очередную обиду.
Но она не села.
— Что ты сказал? — переспросила она очень тихо, но в этой тишине ее голос прозвучал громче любого крика.
— Я сказал — сядь! — рявкнул Виктор, уже не стесняясь в выражениях. — Ты глухая? Хватит портить мне праздник своим кислым лицом!
Это было последней каплей. Чаша терпения, которую она наполняла годами, переполнилась и опрокинулась, заливая все вокруг ядовитой правдой.
В комнате повисла тишина, но она не была пустой. Это была тяжелая, липкая тишина, какая бывает в операционной перед тем, как хирург сделает первый надрез, или в лесу за секунду до грозы. Слышно было только, как Виктор с громким чавканьем прожевывает кусок утки, демонстративно игнорируя жену, стоящую над ним с побелевшим лицом. Он был уверен в своей безнаказанности, в том, что этот бунт — лишь минутная слабость, которую он позже использует как повод для новых насмешек.
Анастасия медленно, с неестественной аккуратностью поставила бокал на край стола. Стекло тихо звякнуло о фарфор, и этот звук словно разбил невидимый купол, отделявший её от реальности. Она посмотрела на свои руки — они не дрожали. Наоборот, пальцы налились силой, а в висках застучала горячая, пульсирующая кровь. Она видела, как Олег Петрович стыдливо отвел глаза, как Светлана начала теребить край салфетки, как остальные гости, эти «успешные и уважаемые люди», превратились в безмолвных зрителей, боящихся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание тирана.
— Ты думаешь, это смешно? — спросила она. Голос её был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Ты думаешь, что если ты купил эту квартиру и этот стол, то купил и право вытирать об меня ноги?
Виктор, не переставая жевать, поднял на неё мутный от коньяка взгляд. В его глазах читалось только раздражение и скука.
— Настя, сядь, я сказал. Не позорься. Ты пьяна, — бросил он лениво, потянувшись вилкой за маринованным грибом. — Завтра протрезвеешь, самой стыдно будет за этот цирк.
И тут плотину прорвало. Слова, которые копились годами, вырвались наружу раскаленной лавой, сжигая остатки приличий, страха и надежды на мирный исход. Анастасия набрала в грудь воздуха, чувствуя, как распирает легкие от боли и гнева.
— Ты при всех друзьях заткнул мне рот! Ты постоянно выставляешь меня тупой и перебиваешь на полуслове! Тебе стыдно за меня?! А мне стыдно, что я живу с хамом! Веселитесь дальше без меня, я подаю на развод!
Виктор замер с грибом на вилке. Его лицо медленно вытягивалось, но не от страха или раскаяния, а от брезгливого изумления. Так смотрят на дорогой костюм, который вдруг обдала грязью проезжающая машина. В его глазах читалось искреннее непонимание: как этот предмет интерьера, эта удобная функция под названием «жена», посмела подать голос?
— Развод? — переспросил он, наконец отправляя гриб в рот и жуя с нарочитым спокойствием. — Настя, не смеши людей. Кому ты нужна? Ты же без меня ноль без палочки. Истеричка. Сядь и успокойся, пока я не рассердился по-настоящему. Тебе никто не давал права портить людям аппетит своими жалкими выходками.
Он потянулся к бутылке вина, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Этот жест — спокойный, хозяйский, уверенный — стал тем самым последним ударом молотка, который разбивает стекло вдребезги. Внутри Анастасии что-то оборвалось с сухим треском. Словно лопнула пружина, сдерживавшая механизм долгие семь лет. Мир сузился до пятна жирного соуса на скатерти и самодовольной ухмылки мужа.
— Да пошел ты! — выдохнула она.
Это был не крик, а рык раненого зверя. Анастасия сделала шаг вперед и обеими руками вцепилась в край тяжелого дубового стола. Пальцы побелели от напряжения, ногти вонзились в дерево снизу. В этот момент в ней проснулась сила, о которой она и не подозревала — сила чистого, беспримесного отчаяния.
— Ты что творишь?! — успел крикнуть Олег Петрович, заметив неладное, но было поздно.
Анастасия резко, всем телом, рванула столешницу вверх и на себя, используя инерцию собственного падения назад как рычаг. Время словно замедлилось. Она видела, как расширяются глаза Виктора, как открывается его рот в немом крике, как бокал с красным вином, стоявший перед ним, медленно теряет равновесие.
Стол, уставленный десятком блюд, накренился. Гравитация вступила в свои права, и идеально сервированный ужин превратился в лавину. Тяжелое блюдо с той самой «пересушенной» уткой, салатницы с оливье, тарелки с дорогой нарезкой, соусники и бутылки — всё это единым скользким потоком устремилось вниз, прямо на именинника.
Раздался грохот, от которого, казалось, задрожали стены. Это был звук катастрофы: звон бьющегося хрусталя, глухой стук керамики, чавканье еды, ударяющейся о человеческое тело и дорогой паркет. Стол с ужасающим скрежетом перевернулся на бок, окончательно сбрасывая с себя остатки пиршества.
Виктор не успел отскочить. Он сидел в центре стола, как король на троне, и этот трон рухнул, погребая его под собой. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь звуком катящейся по полу пустой бутылки и капелью — вино стекало со стола на ковер.
Картина была гротескной и пугающей. Виктор сидел, раскинув ноги, на его белоснежной рубашке расплывалось огромное багровое пятно от каберне, похожее на след от выстрела в упор. На коленях у него лежала утка, щедро поливая брюки жиром и яблочным соком. Волосы были облеплены майонезным салатом, а с носа медленно капал соус тартар.
Гости, сидевшие по бокам, вскочили, отряхиваясь и пятясь к стенам. Светлана с ужасом смотрела на свое платье, забрызганное жиром, Олег Петрович держался за сердце. Но никто не решался подойти. Все смотрели на Виктора.
Анастасия стояла, тяжело дыша, посреди этого хаоса. Её грудь вздымалась, волосы выбились из прически, руки тряслись — но теперь уже не от страха, а от выплеснутого адреналина. Она смотрела на мужа сверху вниз, на эту кучу еды и осколков, в которую превратилась его гордость, и впервые за вечер чувствовала себя живой.
Виктор медленно поднял руку и провел ладонью по лицу, размазывая соус. Его глаза, обычно холодные и колючие, теперь бегали из стороны в сторону, пытаясь осознать масштаб произошедшего. Он выглядел жалким. Не грозным тираном, а перемазанным капризным ребенком, который опрокинул на себя кашу.
— Ты… — прохрипел он, пытаясь смахнуть с плеча кусок селедки. Голос его сорвался на визг. — Ты с ума сошла! Ты хоть понимаешь, сколько это стоило?! Ты мне рубашку испортила! Ты мне праздник убила!
Анастасия не ответила. Она просто стояла и смотрела, как рушится его идеальный фасад, погребенный под горой кулинарных изысков, которые он так любил критиковать.
Виктор поднялся, и это движение сопровождалось отвратительным хлюпаньем. С полы его пиджака, который стоил как подержанная иномарка, шлепнулся на паркет кусок заливного, дрожа, словно живое существо. Именинник стоял посреди разгрома, похожий на злую карикатуру: на плече багровело винное пятно, напоминающее генеральский погон, а с подбородка свисала нить майонеза. Но в его глазах не было ни грамма комизма — там плескалась ледяная, уничтожающая ненависть.
— Ты больная, — выплюнул он, стряхивая с рукава салатный лист. — Ты психически неуравновешенная идиотка. Я тебя в психушку сдам. Вызовите кто-нибудь санитаров, у моей жены белая горячка на почве собственной никчемности.
Гости, пятясь к дверям и прижимая к себе сумки, замерли. В воздухе повис тяжелый, густой запах смеси дорогого алкоголя, чеснока и рыбных консервов. Но Анастасия не отступила. Она шагнула навстречу мужу, прямо по хрустящим осколкам богемского стекла. Ее туфли впечатывались в размазанный по полу торт, но ей было все равно.
— Не смей на меня смотреть как на грязь, Витя, — сказала она тихо, но так, что ее услышал каждый в этой комнате. — Грязь — это то, что сейчас на твоем лице. И то, что у тебя внутри. Ты думаешь, они тебя уважают? — Она резко обернулась к гостям, указывая на них рукой. — Думаешь, они пришли поздравить тебя, потому что ты такой гениальный лидер?
Олег Петрович, до этого пытавшийся незаметно стереть жирное пятно с брюк, побагровел и надулся, собираясь возмутиться.
— Настя, прекрати истерику, это уже переходит все границы… — начал он, но Анастасия перебила его жестким смехом.
— Границы, Олег Петрович? А занимать у Вити триста тысяч полгода назад и бегать от него, рассказывая всем в курилке, что он «зажравшийся индюк», — это в границах приличия? Да-да, не делайте круглые глаза. Витя, твой лучший друг считает тебя самодуром, который просто удачно пристроился к кормушке. Он здесь только чтобы выпросить отсрочку долга под шумок праздника.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как жужжит холодильник на кухне. Виктор медленно повернул голову к «лучшему другу». Олег Петрович открыл рот, но не издал ни звука, лишь растерянно хлопал глазами.
— А ты, Светочка? — Анастасия перевела взгляд на жену партнера, которая вжалась в угол, прикрываясь клатчем. — Ты же полчаса назад шептала мне на кухне, какой у Вити дурной вкус и как нелепо выглядит этот ремонт. «Цыганское барокко» — кажется, так ты сказала? И как тебе не стыдно есть с этого стола, если тебя тошнит от хозяина дома? Или бесплатная икра перебивает вкус отвращения?
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Светлана, ее голос сорвался на фальцет. — Витя, она сумасшедшая! Она просто завидует, что мы нормальные люди, а она — домохозяйка без мозгов!
— Заткнись! — рявкнул Виктор, но не на жену, а на Светлану. Его лицо пошло красными пятнами сквозь слой соуса. — Все заткнитесь!
Он перевел взгляд на Анастасию. Теперь он не просто злился. Он хотел уничтожить ее морально, размазать так же, как она размазала еду по его паркету. Он шагнул к ней, игнорируя хруст стекла под подошвами, и его лицо исказила гримаса брезгливости.
— Ты думаешь, ты мне сейчас глаза открыла? — прошипел он, наклоняясь к ее лицу. От него пахло прокисшим вином и яростью. — Да мне плевать, что они говорят. Я их покупаю, ясно тебе? Я покупаю их лояльность, их время, их улыбки. Так же, как я купил тебя.
Анастасия вздрогнула, словно от пощечины, но не отступила. Виктор заметил это и, торжествующе ухмыльнувшись, продолжил бить по больному.
— Посмотри на себя. Кто ты без меня? Продавщица из ларька с дипломом филолога? Ты — пустое место. Я одел тебя, я дал тебе крышу над головой, я сделал из тебя человека. А ты? Ты даже родить мне не смогла, бракованная кукла. Ты думаешь, я с тобой живу по любви? Я живу с тобой, потому что мне удобно. Ты удобная, Настя. Как старые тапочки. Не жалко выкинуть, но лень идти за новыми.
Слова падали, как тяжелые камни, каждый удар был рассчитан на то, чтобы сломать хребет ее самооценке. Виктор бил по самому уязвимому — по ее нереализованности, по ее женской боли, по ее зависимости.
— Ты всего лишь функция, — продолжал он, повышая голос, упиваясь своей жестокостью. — Твоя задача — подавать жратву и вовремя раздвигать ноги, когда я этого хочу. А ты возомнила себя личностью? Решила характер показать? Посмотри на этот свинарник! Это все, на что ты способна — разрушать. Ты не создала ничего в этой жизни, ты паразит на моем теле!
Гости уже не скрывали своего шока, но никто не вмешивался. Это было отвратительное, завораживающее зрелище публичной казни. Светлана злорадно улыбалась, видя, как Виктор топчет собственную жену. Олег Петрович с интересом наблюдал, забыв о долге.
Анастасия стояла прямо, не опуская глаз. Слезы жгли веки, но она не позволила им пролиться. Каждое слово мужа не убивало ее, а, наоборот, выжигало последние остатки привязанности, освобождая место для холодной пустоты. Она видела перед собой не мужчину, не мужа, а скользкое, грязное существо, захлебывающееся собственным ядом.
— Ты закончил? — спросила она совершенно спокойным, ледяным тоном, когда Виктор замолчал, переводя дыхание.
Это спокойствие испугало его больше, чем крики. Он ожидал истерики, мольбы о прощении, но наткнулся на глухую стену безразличия.
— Нет, не закончил! — заорал он, теряя контроль. — Ты сейчас же встанешь на колени и начнешь это убирать! Руками! Я хочу видеть, как ты ползаешь в этом дерьме, где тебе и место! А потом вылетишь отсюда с голым задом, как и пришла семь лет назад!
Анастасия медленно оглядела комнату: перевернутый стол, лужи вина, испуганные и злобные лица «друзей», перекошенное лицо мужа. Ей стало невыносимо душно. Этот дом, который она так старательно намывала и украшала, вдруг показался ей склепом, набитым гнилью.
— Ошибаешься, Витя, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Убирать это будешь ты. И жить в этом — тоже ты.
Она развернулась, чтобы уйти, но Виктор схватил ее за локоть жирной, липкой рукой, оставляя грязный след на ее платье.
— Убери руки, — произнесла Анастасия.
Она не кричала, не вырывалась истерично, а просто посмотрела на его пальцы, впившиеся в ткань её рукава, с таким холодным, отстранённым любопытством, словно это была не рука мужа, а прилипшая к одежде грязная ветка. В её голосе прозвучало что-то настолько чуждое, металлическое, что Виктор, сам того не ожидая, разжал хватку.
Он отшатнулся, поскользнувшись на куске сыра, и едва удержал равновесие, взмахнув руками, как неуклюжая птица. В этом нелепом па было столько унижения, что гости, до этого замершие в оцепенении, стыдливо отвернулись. Никто не хотел встречаться глазами с поверженным королём, чей трон оказался сделан из картона и дешевых амбиций.
Анастасия прошла в спальню. В этой комнате, обставленной по последнему слову дизайнерской моды, всегда царил идеальный порядок, напоминающий витрину мебельного магазина. Здесь нельзя было просто жить — здесь нужно было соответствовать интерьеру. Она достала с антресоли старую спортивную сумку — единственную вещь, оставшуюся у неё от прошлой, «до-викторовской» жизни.
Сборы были короткими. Она не стала брать шубы, купленные Виктором для того, чтобы хвастаться перед партнёрами. Не взяла шкатулку с драгоценностями, которыми он откупался после каждой ссоры. В сумку полетели джинсы, пара свитеров, документы и старенький ноутбук. Паспорт, диплом, трудовая книжка. Это был её настоящий капитал, который никто не мог отобрать или обесценить.
Когда она вернулась в коридор, Виктор стоял, прислонившись к косяку. Он уже успел немного прийти в себя. На его лице, перепачканном соусом, снова проступила знакомая маска высокомерия, смешанного с недоверием. Он просто не мог поверить, что его собственность действительно способна на поступок.
— И куда ты пойдешь? — спросил он язвительно, скрестив руки на груди, не замечая, как комично смотрится винное пятно на его животе. — К маме в хрущевку? На метро кататься? Ты же привыкла к комфорту, Настя. Через три дня приползешь обратно, будешь в ногах валяться, умолять, чтобы я тебя пустил. Но учти: я так просто не прощу. Отрабатывать будешь долго.
Из гостиной доносилось тревожное перешептывание гостей. Они поспешно собирались, стараясь просочиться мимо хозяев незамеченными, словно крысы, бегущие с тонущего, да ещё и горящего корабля. Светлана, пряча глаза, прошмыгнула к двери, даже не попрощавшись. Олег Петрович мялся в углу, делая вид, что очень увлеченно изучает картину на стене.
Анастасия застегнула молнию на куртке. Впервые за семь лет ей было все равно, как она выглядит.
— Ты так ничего и не понял, Витя, — сказала она, глядя на него не со злостью, а с какой-то щемящей жалостью. — Я не бегу от комфорта. Я бегу от удушья. Ты прав, у меня ничего нет из того, что ты считаешь ценным. Ни твоих денег, ни твоих связей, ни этой квартиры, похожей на музей тщеславия. Но у меня есть то, чего у тебя никогда не будет.
— И чего же? — фыркнул он. — Гордости нищей?
— Свободы быть собой, — тихо ответила она. — И людей, которые любят меня не за то, что я удобная функция или красивое приложение к столу, а просто так. Ты окружил себя зеркалами, Витя. Ты видишь в людях только отражение собственного величия. А когда зеркало разбивается, ты остаешься в пустоте. Посмотри на своих друзей. Где они сейчас?
Виктор дернулся, оглядываясь. Коридор был пуст. Входная дверь тихо хлопнула за последним гостем. Он остался один посреди руин своего идеального праздника, в грязной одежде, в пустой квартире, пропитанной запахом скандала и прокисшего вина.
Анастасия сняла с пальца обручальное кольцо с крупным бриллиантом. Камень холодно сверкнул в свете галогеновых ламп. Она не швырнула его, не устроила сцену. Просто положила кольцо на тумбочку, рядом с ключами от машины, которую он ей подарил, но оформил на себя.
— Это тебе. Купишь на него новую жену. Посвежее и поглупее, чтобы не портила аппетит, — сказала она. — Прощай.
Она открыла дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой, запахом сырости и табака — запахом обычной, неидеальной, но настоящей жизни. Виктор сделал шаг вперед, словно хотел схватить её, остановить, ударить, но замер. Что-то в её прямой спине, в том, как уверенно она перешагнула порог, сломало его волю. Он понял, что эта женщина ему незнакома. Той Насти, которую он лепил под себя семь лет, больше не существовало.
Дверь захлопнулась с глухим, тяжелым звуком, отрезая её от прошлого.
Анастасия спускалась по лестнице, игнорируя лифт. Ей нужно было движение. С каждым шагом, с каждым пролетом ей становилось легче дышать. Словно с плеч сваливались невидимые мешки с цементом, которые она таскала годами. Страх перед будущим, конечно, был — он колол где-то под ребрами ледяной иглой. У неё не было работы, почти не было денег, и ей было тридцать лет. Но этот страх был живым, будоражащим, а не тем липким ужасом ожидания хозяйского гнева, в котором она жила последнее время.
Она вышла из подъезда в темный осенний двор. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, и Анастасия глубоко, жадно вдохнула. Воздух пах мокрым асфальтом и прелой листвой. Она подняла голову. В окнах их квартиры на седьмом этаже горел свет. Она представила, как Виктор сейчас стоит посреди разгрома, одинокий и жалкий в своем бессильном бешенстве, и впервые за вечер улыбнулась.
У неё зазвонил телефон. На экране высветилось имя мамы. Анастасия нажала «принять вызов».
— Алло, мам? — голос её дрогнул, но тут же окреп. — Мам, ставь чайник. Я еду домой. Насовсем.
Она перехватила сумку поудобнее и зашагала к проспекту, где шумели машины и горели фонари. Впереди была неизвестность, но это была её собственная неизвестность, и она собиралась написать в ней совершенно новую историю…
