Скрежет ключа в замке прозвучал как выстрел в ночной тишине, мгновенно вырвав меня из глубокого сна. На электронных часах зловеще светились цифры: три пятнадцать ночи.
Я не шевелилась, надеясь, что это ошибка, галлюцинация или просто соседи перепутали дверь. Но в коридоре зажегся свет, и послышалось тяжелое сопение вперемешку с цоканьем каблуков. Мое тело, расслабленное на любимом ортопедическом матрасе, мгновенно напряглось, превратившись в натянутую струну.
Дверь спальни распахнулась без стука, впуская полосу резкого электрического света.
На пороге стоял Виталий, мой законный супруг, а на нем висело нечто юное, дрожащее и одетое явно не по погоде. Девица в короткой курточке жалась к его боку, пряча нос в его шарф.
— Тш-ш, мышка, не разбуди, — громким шепотом прогудел муж, вваливаясь в комнату. — Полинка спит, она у нас сурок, пушкой не разбудишь.
Я медленно села в кровати, подтягивая одеяло к подбородку. Сон как рукой сняло, его место заняло холодное, почти хирургическое изумление.
— Виталий? — мой голос прозвучал предательски спокойно, хотя внутри начинал закипать вулкан. — Ты ничего не перепутал?
Муж расплылся в широкой, виноватой, но бесконечно самодовольной улыбке.
— О, проснулась! Полин, слушай, тут форс-мажор. Это Милена, дочка моего… э-э… старого армейского друга. С поезда отстала, представляешь?
Милена икнула, подняла на меня мутные глаза и снова уткнулась Виталику в плечо. От этой парочки несло холодом осенней улицы и дешевым алкогольным коктейлем из банки.
— И что Милена делает в нашей спальне в три часа ночи? — уточнила я, наблюдая, как муж стягивает ботинки, не выпуская девицу из объятий.
— Ну не будь мегерой, — поморщился Виталик, словно я сказала глупость. — Девочка замерзла до костей, на улице дубак, сентябрь лютый. Не могу же я ребенка на коврик положить или на кухне на табуретке оставить.
Он подтолкнул девицу к кровати — к моей половине, где одеяло было особенно теплым и уютным.
— Диван в гостиной свободен, — отчеканила я, чувствуя, как реальность происходящего начинает напоминать сюрреалистический фильм.
— Да брось ты, там пружина в бок впивается, у Миленочки спина слабая! — возмутился муж, уже расстегивая джинсы. — Ей комфорт нужен, тепло, человеческое отношение. Мы просто ляжем с краюшку, погреемся и спать, места всем хватит.
Милена, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на край матраса — моего драгоценного, беспружинного, с эффектом памяти, который я выбирала полгода.
— Ой, как тут мягенько, — капризно пропищала она, сворачиваясь калачиком прямо в уличных джинсах. — Виталик, иди ко мне.
Виталий рухнул рядом, придавливая матрас своим весом так, что меня подбросило. Он натянул на себя и на свою «находку» мое пуховое одеяло, оставив мне лишь жалкий уголок.
Я оказалась зажата между ледяной стеной и спиной мужа, от которого пахло чужими духами и наглостью. Внутри меня не было истерики, только нарастающее, звенящее понимание: это конец.
— Виталий, уведи ее, — сказала я очень тихо, прямо ему в затылок. — Немедленно.
— Полин, ну имей совесть, дай поспать, голова раскалывается, — буркнул он, устраиваясь поудобнее и обнимая девицу. — Завтра разберемся с твоими принципами, сейчас просто нужно проявить милосердие.
Милена завозилась, пытаясь устроиться еще комфортнее, и потянула одеяло на себя.
— Виталь, — протянула она плаксиво, — мне от окна дует. Скажи ей.
Виталий недовольно цокнул языком и пихнул меня локтем в бок, требуя пространства.
— Слышишь, Полин? Подвинься, ей дует, — буркнул он сонным, раздраженным голосом. — Ляг ближе к стене или вообще переляг, раз тебе не спится. Будь человеком, ей же холодно.
Эта фраза стала спусковым крючком, тем самым камешком, который вызывает лавину.
Я не стала кричать, не стала плакать и даже не стала спорить. Вся моя злость мгновенно кристаллизовалась в четкий план действий.
Я молча откинула свой край одеяла, встала и сунула ноги в тапочки.
— Ты куда? — пробормотал муж, тут же занимая освободившееся теплое место и раскидываясь звездой. — Водички принеси, если на кухню идешь, сушняк дикий.
— Конечно, милый, — ответила я голосом заботливой жены. — Сейчас принесу. И согрею вас. Обязательно согрею.
Выйдя из спальни, я направилась на кухню, где было темно и прохладно. Отопление еще не дали, и кафель холодил ноги даже через подошву тапочек.
Я включила свет, оглядела свои владения и решительно подошла к холодильнику. Мне нужно было что-то весомое, аргументированное и очень холодное.
Распахнув морозильную камеру, я увидела ее — мою спасительницу.
На средней полке покоилась Зина. Так я в шутку называла огромную тушку фермерской курицы, купленную по акции «на черный день».
Это была монументальная птица весом почти в три килограмма, промороженная до состояния гранита. Она была твердой, тяжелой и излучала могильный холод.
Идеальный аргумент в любом семейном споре.
Я достала Зину, чувствуя, как лед обжигает руки даже через плотный пакет. Следом я прихватила пакет замороженной стручковой фасоли и брикет шпината — для полноты композиции.
Вернувшись в спальню, я застала идиллическую картину: муж храпел, девица сопела, уткнувшись ему в подмышку. Они заняли всю кровать, мой личный храм покоя и сна.
Я подошла к краю постели, глубоко вдохнула и резким движением сдернула с них одеяло.
— Э! — вскрикнул Виталий, подрываясь и щурясь от света. — Ты чего творишь?!
— Грею, — коротко и весело ответила я.
С размаху я опустила ледяную курицу прямо между ними, в уютную ямку, которую они нагрели своими телами. Каменная тушка гулко ударилась о матрас, словно пушечное ядро.
— Знакомьтесь, это Зина! — торжественно объявила я. — Она тоже замерзла и хочет любви.
Виталий взвизгнул фальцетом, когда ледяной пластик коснулся его разгоряченного живота. Милена завизжала, отскакивая к краю кровати, как ошпаренная кошка.
— Ты больная?! — заорал муж, пытаясь отпихнуть курицу, но та была тяжелой и скользкой. — Она же ледяная!
— Ей дует? — спросила я с ледяной улыбкой, разрывая пакет с фасолью. — Теперь ей не будет дуть, теперь ей будет очень свежо!
Я высыпала содержимое пакета прямо на них: мелкие зеленые ледышки забарабанили по лицам и телам, как жесткий град. Следом в полете отправился брикет шпината, угодивший Виталию прямо в грудь.
— Ай! Уберите это! — Милена вскочила на ноги, трясясь и отряхиваясь от овощей. — Виталик, она сумасшедшая!
— Охлаждаю пыл, — пояснила я, скрестив руки на груди. — А то вы, я смотрю, перегрелись от собственной важности.
Виталий наконец схватил курицу и швырнул ее на пол; грохот стоял такой, будто рухнул шкаф.
— Ты совсем с катушек слетела, истеричка?! — орал он, путаясь в простынях. — Я сейчас скорую психиатрическую вызову!
— Вызывай, — кивнула я, подходя к окну. — А пока вы звоните, я проветрю. А то тут тухлятиной несет и предательством.
Я решительно распахнула створки окна настежь. Осенний ночной ветер, злой, сырой и пронизывающий, ворвался в комнату, мгновенно выдувая остатки тепла.
Температура в спальне начала стремительно падать, шторы взметнулись парусами. Милена, стоявшая в одной тонкой футболке, тут же покрылась крупной дрожью и обхватила себя руками.
— Закройте! — взвизгнула она, стуча зубами. — Холодно же, я заболею!
— Не нравится? — удивилась я, делая вид, что искренне огорчена. — Странно, муж сказал, ты любишь комфорт, а свежий воздух — это основа здорового сна и цвета лица.
Виталий стоял посреди комнаты в одних трусах, прикрываясь подушкой, и его лицо шло красными пятнами от гнева и холода.
— Полина, прекрати этот балаган! Закрой окно немедленно!
— Нет, — я покачала головой, наслаждаясь своей властью. — Это моя квартира, доставшаяся мне от бабушки, и здесь мой режим проветривания. Если вам холодно — можете греться друг об друга в подъезде.
— В каком еще подъезде? — опешил муж. — Это и мой дом!
— Ошибаешься, дорогой, — я посмотрела на него как на пустое место. — Ты здесь просто гость, который злоупотребил гостеприимством. Твои вещи я уже мысленно собрала, у вас есть ровно три минуты, чтобы исчезнуть.
— Ты не посмеешь, — прошипел он, но в его глазах мелькнул настоящий страх. — Ночь на дворе!
— Время пошло, — я демонстративно посмотрела на телефон. — Через три минуты я начинаю выкидывать вещи в окно. И курицу Зину вслед за вами пущу, как снаряд.
Милена оказалась сообразительнее своего кавалера. Она уже натягивала джинсы, прыгая на одной ноге и косясь на открытое окно.
— Виталь, пошли отсюда, — зашипела она, хватая куртку. — Она же психованная, сейчас еще кипятком плеснет или полицию вызовет.
— Не кипятком, — поправила я любезно. — У меня еще рыба есть, хек. С головой и очень грустными глазами, вам понравится.
Я сделала вид, что иду к двери за добавкой, и это сработало лучше любого крика. Милена взвизгнула и выскочила в коридор, даже не застегнув молнию.
Виталий посмотрел на меня, потом на открытое окно, потом на курицу, одиноко лежащую на полу среди рассыпанной фасоли. В его взгляде читалась вся скорбь еврейского народа.
— Ну и стерва же ты, Полина, — сказал он с чувством, натягивая штаны. — Я к тебе по-человечески, с открытой душой, а ты…
— А я с курицей, — перебила я жестко. — Подвинься к выходу, дорогой. Тебе дует, и сквозняк этот навсегда.
Он схватил свой свитер и, спотыкаясь, побрел в коридор, что-то бормоча под нос про женскую неблагодарность. Я шла следом, держа в руках рулон пищевой пленки — просто на всякий случай, для устрашения.
Входная дверь хлопнула, и замок щелкнул, отсекая эту часть моей жизни навсегда.
Я вернулась в спальню, где царил собачий холод, но дышалось невероятно легко. Подняв с пола курицу, я уважительно погладила ее через пакет — она даже не начала таять, надежная вещь.
Закинув Зину обратно в морозилку, я закрыла окно, собрала с кровати фасоль и сдернула оскверненное постельное белье. Достав из шкафа новый комплект, пахнущий лавандой, я с наслаждением застелила кровать.
Я легла ровно посередине, раскинув руки и ноги «звездой», чувствуя, как матрас благодарно принимает форму моего тела. Никто не пихался, не храпел и не требовал подвинуться ради чужого комфорта.
Завтра я сменю замки и куплю себе самый вкусный торт, а Зину запеку с яблоками — она заслужила быть вкусной.
