— Ты хлеба купила? А то я тут с голоду пухну, в холодильнике мышь повесилась, даже бутерброд сделать не из чего.
Голос Дмитрия донесся из глубины квартиры, приглушенный, но требовательный, перекрывая шум работающего телевизора. Елена, прислонившись спиной к металлической двери, на секунду прикрыла глаза. В висках стучала кровь, отдаваясь тупой болью в затылке. В руках, оттягивая плечи к полу, висели два туго набитых пакета из супермаркета. Пластиковые ручки, скрутившись в жесткие жгуты, больно врезались в ладони, оставляя на покрасневшей коже глубокие белые борозды.
— Купила, Дим, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и пинком сбросила с пятки левую туфлю. — И хлеба, и мяса, и масла. Может, ты оторвешься на минуту и поможешь донести пакеты до кухни? Они весят тонну.
Из комнаты послышался скрип компьютерного кресла, затем раздраженный вздох, но шагов не последовало. Вместо мужа в коридор вырвалась лишь дробь клавиш — сухая, пулеметная очередь.
— Лен, ну я же занят, у меня тут рейд, — крикнул он, не меняя интонации. — Ты уже всё равно вошла. Что тебе, два метра до стола дойти сложно? Не придумывай.
Елена сжала зубы так, что скулы свело. Она подцепила вторую туфлю носком ноги, отшвырнула её в сторону обувницы и, перехватив пакеты поудобнее, шагнула в полумрак коридора. В квартире стоял спертый, тяжелый дух: смесь запаха давно не стиранных штор, мужского пота и какой-то кислятины. За весь день Дмитрий даже не подумал открыть форточку, предпочитая сидеть в духоте, в этом затхлом коконе безделия.
Пройдя мимо открытой двери в зал, она мельком увидела его спину. Широкая, обтянутая застиранной серой футболкой, она казалась недвижимой скалой перед мерцающим монитором. На полу вокруг кресла валялись пустые кружки с засохшими на дне чайными разводами и фантики от конфет, которые она покупала к чаю всего два дня назад.
На кухне Елена с грохотом опустила пакеты на пол. Керамогранит отозвался гулким звуком. Она посмотрела на свои руки: пальцы дрожали, на запястье отчетливо пульсировала жилка. Хотелось просто сесть на табуретку, уронить голову на руки и сидеть так час, два, вечность. Но желудок предательски сжался, напоминая, что она сама ничего не ела с обеденного перерыва, который был шесть часов назад. Да и Дмитрий, судя по его претензиям, ждал не просто перекуса, а полноценного ужина.
— Что готовить будешь? — снова донеслось из комнаты. Теперь в голосе мужа слышались нотки нетерпеливого любопытства. — Я бы от мяса не отказался. Нормального, куском, а не этих твоих котлет из хлеба.
— Плов буду делать, — громко ответила Елена, доставая из пакета тяжелый кусок свиной шеи. — Потерпишь сорок минут?
— Потерплю, куда деваться, — буркнул он. — Только давай побыстрее, а то желудок к позвоночнику прилип. И сделай пожирнее, как я люблю, с зирой.
Елена достала разделочную доску. Дерево было старым, иссеченным ножом, потемневшим от времени. Она взяла нож и попыталась отрезать кусок мяса. Лезвие скользнуло по жилам, не разрезая, а лишь давя мякоть. Тупой. Нож был абсолютно тупой. Дмитрий не работал уже полгода, сидел дома двадцать четыре часа в сутки, но у него не нашлось пяти минут, чтобы провести оселком по лезвию.
Злость, холодная и липкая, начала подниматься откуда-то из желудка. Елена с силой надавила на рукоятку, буквально перепиливая волокна мяса. Ей пришлось приложить усилие, от которого заболело плечо.
— Мог бы и ножи наточить, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы выплеснуть раздражение.
— Что ты там бубнишь? — тут же среагировал Дмитрий. У него был удивительный слух на любые признаки недовольства в его адрес, хотя просьбы о помощи он обычно игнорировал.
— Ничего, Дим. Говорю, мясо отличное.
Вскоре кухня наполнилась звуками готовки. Зашипело раскаленное масло в казане, брызгая мелкими горячими каплями на кафельный фартук и на руки Елены. Она не обращала внимания на ожоги. Её движения были доведены до автоматизма: нашинковать лук полукольцами, натереть морковь длинной соломкой, бросить мясо в кипящий жир. Запах жареного лука и мяса, густой и аппетитный, поплыл по квартире, вытесняя застоявшийся воздух.
Елена работала у плиты как робот. Ноги гудели, поясницу тянуло, но она продолжала помешивать зирвак, добавлять специи, промывать рис в ледяной воде, пока та не стала прозрачной. Это был её второй рабочий день — смена у кухонного станка, за которую никто не платил и даже не говорил «спасибо».
Дмитрий за всё это время ни разу не зашел на кухню. Он не предложил нарезать салат, не спросил, как прошел её день, не налил ей стакан воды. Он просто ждал. Как клиент в ресторане, уверенный, что его заказ — это единственная цель существования персонала.
Когда рис впитал воду и набух, превращаясь в рассыпчатое золотистое блюдо, Елена выключила газ. Пар поднимался над казаном плотным ароматным облаком. Она достала большую тарелку — ту самую, с синей каемкой, которую любил муж, — и щедро, с горкой, наложила плов. Куски мяса, мягкие и сочные, лежали сверху, блестя от жира.
— Дима! — крикнула она, вытирая руки полотенцем. — Иди есть! Всё готово!
Тишина. Только звуки выстрелов и взрывов из колонок.
— Дима! — повторила она громче, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Плов стынет!
— Да иду я, иду! — рявкнул он в ответ. — Дай до чекпоинта дойти, нельзя же бросить посреди боя! Пять минут!
Елена посмотрела на дымящуюся тарелку. Живот свело от голода, но есть одной не хотелось. Хотелось нормального семейного ужина, хотя бы видимости того, что они всё еще семья, а не соседи по коммуналке. Она взглянула на свои руки — пропахшие луком, с траурной каймой под ногтями от чистки моркови. На блузке было пятно от масла.
— Я в душ, — крикнула она в сторону коридора. — Сполоснусь быстро и приду. Садись без меня, если хочешь.
— Ага, — рассеянно отозвался Дмитрий.
Елена вышла из кухни, оставив тарелку на столе. Ей нужно было смыть с себя этот день. Смыть пыль офиса, жир готовки и липкое ощущение собственной ненужности. Она зашла в ванную, включила воду и начала стягивать с себя одежду, мечтая только об одном — чтобы горячие струи хоть немного расслабили окаменевшие мышцы шеи. Она не знала, что эти пятнадцать минут, которые она решила уделить себе, станут фитилем для бомбы, заложенной в их кухне.
Елена вышла из ванной, окутанная клубами пара и ароматом геля для душа с запахом лаванды. Влажные волосы были замотаны в пушистое полотенце, а тело, расслабленное горячей водой, приятно ныло. На эти пятнадцать минут ей удалось выпасть из реальности, забыть о неоплаченных счетах, о том, что зимние сапоги просят каши, и о том, что муж превратился в предмет интерьера. Она надеялась, что Дмитрий уже поел, подобрел, и они смогут просто посидеть рядом, может быть, посмотреть какой-нибудь ненавязчивый сериал.
Она вошла в кухню, на ходу завязывая пояс махрового халата. Улыбка, которую она заготовила, тут же сползла с её лица, как старая краска.
Дмитрий сидел за столом в той же позе, в какой она его оставила, только теперь перед ним стояла тарелка. Он не ел. Он держал вилку двумя пальцами, словно это был хирургический инструмент, и с выражением глубочайшей брезгливости ковырял рис. На его лице застыла маска мученика, которому подали на обед дохлых тараканов.
— Ты почему не ешь? — спросила Елена, чувствуя, как внутри снова начинает натягиваться пружина, которая, казалось, вот-вот лопнет. — Остынет же.
Дмитрий медленно поднял на неё глаза. Взгляд был тяжелым, мутным, лишенным даже намека на благодарность. Он отложил вилку, и та звякнула о край тарелки с неприятным, резким звуком.
— Оно уже остыло, Лена, — произнес он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Посмотри на это.
Он ткнул пальцем в край тарелки. Золотистый жир, который полчаса назад аппетитно блестел, теперь застыл белесыми, сальными хлопьями, склеив рис в неопрятные комки. Плов потерял свой лоск, превратившись в обычную, холодную кашу с мясом.
— Конечно, остыло, — Елена подошла к столу и налила себе стакан воды, стараясь успокоить дрожь в руках. — Я звала тебя двадцать минут назад. Плов нужно есть горячим, сразу с огня. Кто виноват, что твоя игра важнее ужина?
— Не переводи стрелки, — Дмитрий поморщился, словно от зубной боли. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу бросить команду. Но дело даже не в этом. Дело в отношении.
— В отношении? — переспросила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Дим, я пришла с работы, отстояла у плиты, приготовила твое любимое блюдо…
— Любимое блюдо? — перебил он её, издав короткий, издевательский смешок. — Ты это называешь пловом? Я попробовал кусок мяса. Это не свинина, Лена, это подошва. Ты где это мясо брала? На помойке? Или сэкономила, чтобы купить себе очередную тряпку?
Елена задохнулась от возмущения. Она вспомнила, как пилила жилы тупым ножом, как старалась выбрать лучший кусок в магазине, выгадывая рубли из остатков зарплаты.
— Мясо нормальное, — сказала она твердо. — Просто оно остыло. Если бы ты пришел вовремя…
— Опять «если», — Дмитрий резко встал. Стул с противным скрежетом проехал по плитке. — Ты не понимаешь главного. Женщина — это очаг. Это уют. Когда муж садится за стол, еда должна быть горячей. Не теплой, не подогретой в микроволновке, убивающей весь вкус, а горячей. Это элементарное уважение. А ты… Ты просто кинула мне тарелку, как собаке, и ушла намываться.
Он смотрел на неё сверху вниз, расправив плечи, словно был не безработным нахлебником, а графом, которого оскорбила нерадивая служанка. Его уверенность в собственной правоте была настолько монументальной, что Елена на секунду даже засомневалась — может, она и правда виновата?
— Я устала, Дим, — тихо сказала она. — Просто разогрей. Там делов на две минуты.
— Разогреть? — он посмотрел на тарелку с таким отвращением, будто там шевелились черви. — Я не ем разогретое. У меня, между прочим, желудок слабый, ты об этом прекрасно знаешь. Холодный жир — это прямой путь к гастриту. Но тебе же плевать на мое здоровье, да? Тебе главное — галочку поставить: «я приготовила». А как я это буду есть, тебя не волнует.
Он взял тарелку. Елена напряглась.
— Что ты делаешь?
— Спасаю свой желудок, — бросил он холодно.
Дмитрий сделал два шага к мойке, под которой стояло мусорное ведро. Он открыл дверцу шкафчика ногой — ленивым, хозяйским движением. Елена смотрела на это, не в силах пошевелиться. Ей казалось, что это какой-то дурной сон. Он не может этого сделать. Это продукты. Это деньги. Это её труд.
Дмитрий демонстративно, глядя жене прямо в глаза, перевернул тарелку над ведром.
Шлеп.
Тяжелый, влажный звук падения еды в мусорный пакет прозвучал в тишине кухни как пощечина. Комки слипшегося риса, куски мяса, жареный лук и морковь — всё полетело вниз, вперемешку с картофельными очистками и пустыми упаковками. Часть жирного риса не попала в пакет и шлепнулась на край ведра, а несколько рыжих, маслянистых зерен упали на чистый пол, прямо у ног Дмитрия.
— Вот там этому месту, — заявил он, отряхивая пустую тарелку над ведром, словно избавлялся от заразы. — Я не свинья, чтобы хлебать холодные помои. Если ты не уважаешь меня, то научись уважать хотя бы продукты и не переводить их зря.
Он с грохотом швырнул грязную тарелку в раковину. Брызги жира разлетелись по нержавейке.
— Приготовь что-нибудь нормальное, — бросил он будничным тоном, вытирая руки о свою футболку. — Яичницу хотя бы. Только чтобы горячая была. И убери тут, — он кивнул на рассыпанный по полу рис. — Развела свинарник.
Елена стояла неподвижно. В её голове звенела пустота, но это была не та благословенная пустота, что после душа. Это была тишина перед взрывом. Она смотрела на мусорное ведро, где в темноте пакета белел её ужин, её забота, её время. И в этот момент что-то внутри неё, то, что держало её спину прямой все эти годы, то, что заставляло терпеть, понимать и прощать, с хрустом переломилось.
Она медленно подняла глаза на мужа. Он уже отвернулся и собирался уходить в свою берлогу, уверенный, что урок усвоен, и через десять минут перед ним будет стоять дымящаяся яичница с беконом. Он не видел её лица. А если бы увидел, то, возможно, впервые в жизни ему стало бы по-настоящему страшно.
Елена смотрела на покачивающуюся крышку мусорного ведра, и в этот момент мир вокруг неё сузился до размеров грязного пятна на полу. В ушах стоял гул, перекрывающий шум воды в трубах. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, обжигая кожу изнутри. Это было не обида, нет. Обида — это чувство для слабых, для тех, кто надеется на жалость. То, что она чувствовала сейчас, было чистой, кристаллизованной яростью, холодной и острой, как тот самый скальпель, которым она вскрывала упаковки с бумагой в офисе.
— Ты выкинул ужин в ведро, потому что он остыл? Я бежала с работы, готовила, старалась, а ты, сидя дома целый день, не мог даже разогреть себе еду! Я тебе не прислуга! Жри теперь из мусорки, если ты такой гордый!
Она кричала это в спину уходящему мужу, но Дмитрий даже не замедлил шаг. Он лишь лениво махнул рукой, не оборачиваясь, словно отгонял назойливую муху.
— Истеричка, — донеслось из коридора, а затем хлопнула дверь в комнату. — Яйца пожарь, я сказал! И чаю принеси!
Этот хлопок двери стал последней каплей. Елена медленно повернула голову к плите. Там, на черной решетке, стоял тяжелый чугунный казан. В нем оставалось еще больше половины плова. Рис пропитался жиром, мясо томилось на дне. Казан был теплым, почти горячим.
Елена подошла к плите. Её движения стали пугающе плавными и точными. Она взяла казан за две маленькие ручки. Тяжелый. Килограмма три, не меньше. Жирный, ароматный груз. Она не чувствовала тяжести. Адреналин, ударивший в кровь, превратил её руки в стальные тиски.
Она шагнула в коридор. Халат распахнулся, но ей было все равно. Она шла как палач, несущий топор на плаху. Из комнаты Дмитрия доносились крики:
— Хил! Где хил?! Да вы издеваетесь! Лечите танка!
Елена толкнула дверь ногой. Дмитрий сидел спиной к ней, сгорбившись перед своим алтарем. Монитор переливался вспышками магических заклинаний, клавиатура мерцала всеми цветами радуги — дорогая, механическая, купленная с её премии в прошлом году. «Игровая периферия», как он важно это называл.
— Дим, — позвала она. Голос прозвучал на удивление спокойно, даже ласково.
Дмитрий дернул плечом, сдвигая один наушник.
— Ну что? Несёшь? Поставь на тумбочку, я занят, у нас босс сложный…
Он начал поворачиваться на крутящемся кресле, ожидая увидеть тарелку с яичницей и кружку сладкого чая. На его лице уже заготовлена была снисходительная гримаса прощения. Но вместо тарелки он увидел Елену, возвышающуюся над ним с огромным, черным от копоти казаном в руках.
Его глаза расширились, но мозг, затуманенный игрой, не успел подать сигнал опасности вовремя.
— Приятного аппетита, падишах, — выдохнула Елена.
Она резко наклонила казан.
Густая, жирная лавина риса, моркови и кусков мяса рухнула вниз. Это не было похоже на дождь, это был оползень. Липкая масса с влажным, чвакающим звуком обрушилась прямо на клавиатуру, заливая светящиеся клавиши. Жир брызнул на широкий монитор, мгновенно превращая четкую картинку битвы в мутное масляное пятно. Рис посыпался на колени Дмитрия, забиваясь в складки его домашних шорт, обжигая кожу.
— Твою мать! — взвыл Дмитрий, отскакивая от стола вместе с креслом. — Ты что творишь?!
Но Елена не остановилась. Она вытряхнула всё до последнего зернышка. Остатки масла стекли густой струйкой прямо в вентиляционные отверстия дорогого ноутбука, который стоял рядом с монитором в качестве второго экрана. Раздалось зловещее шипение. Техника, встретившись с соленым мясным бульоном, отозвалась треском. Экран ноутбука мигнул, пошел цветными полосами и погас. Из-под клавиш потянулся тонкий, едкий дымок паленого пластика и жареной свинины.
Дмитрий вскочил, стряхивая с себя рис. Он выглядел жалко и нелепо: весь в жиру, с прилипшей к футболке морковью, с выпученными от ужаса глазами.
— Ты… Ты совсем больная?! — заорал он, хватаясь за голову. — Это же комп! Это же деньги! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Ты сломала мою клавиатуру! Мой ноут!
Он кинулся к столу, пытаясь сгрести жирную кашу с техники, но только размазывал её сильнее. Жир уже проник везде: под кнопки, в порты USB, в динамики. Клавиатура захлебнулась в плове.
Елена опустила пустой казан на журнальный столик. Грохот чугуна о дерево прозвучал как финальный гонг. Она стояла, тяжело дыша, растрепанная, но с абсолютно прямой спиной. Впервые за долгое время она смотрела на мужа не снизу вверх, и не с мольбой, а с высоты своего гнева.
— Деньги? — переспросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Это мои деньги, Дима. Я купила этот ноутбук. Я купила эту клавиатуру. Я купила этот рис и это мясо. И я имею полное право распоряжаться своим имуществом так, как считаю нужным.
— Ты сумасшедшая… — прохрипел он, глядя на черный экран умирающего ноутбука. — Я тебя убью…
— Попробуй, — она шагнула к нему, и он, к своему стыду, отшатнулся. — Только учти, кормушка закрылась. Навсегда. С этой секунды кормление паразита закончено. Хочешь жрать — иди работай. Хочешь играть — купи себе новый комп. А сейчас… — она брезгливо оглядела комнату, заваленную едой. — Убирай за собой. Или живи в свинарнике. Ты же любишь, когда пожирнее?
Елена развернулась и пошла к выходу. Её трясло, ноги подкашивались, но она знала одно: она больше никогда, ни единого раза в жизни не будет разогревать ему ужин. В комнате за её спиной Дмитрий выл над останками своей цифровой жизни, но этот вой уже не имел над ней никакой власти.
Над столом поднимался сизый, вонючий дымок. Это был тошнотворный запах: смесь пригоревшего пластика, плавящейся изоляции и густого, пряного аромата зиры с чесноком. Ноутбук издал последний, предсмертный хрип — кулер, захлебнувшись жирным бульоном, натужно взвыл и затих навсегда. Экран окончательно погас, превратившись в черный, маслянистый прямоугольник, в котором отражалось искаженное ужасом и бешенством лицо Дмитрия.
— Ты убила его… — прошептал он, глядя на свои руки, перепачканные оранжевым жиром. — Ты убила мой комп.
Дмитрий медленно поднял голову. В его глазах больше не было того ленивого, барского превосходства, с которым он полчаса назад отправлял ужин в помойку. Там плескалась чистая, незамутненная ненависть загнанного в угол зверя.
— Ты хоть понимаешь, мразь, что ты наделала? — его голос перешел на визг. — Там все мои проекты! Там аккаунт, в который вложено больше, чем ты зарабатываешь за год! Ты мне теперь до гроба должна будешь!
Он рванулся к ней, поскользнувшись на раздавленном рисе. Его руки, липкие и грязные, тянулись к её шее, но он замер в полушаге. В глазах Елены было что-то такое — пустое, мертвое и страшное, — что заставило его инстинкт самосохранения сработать быстрее мозга. Она не отшатнулась, не закрылась руками. Она просто стояла и смотрела на него, как смотрят на пустое место.
— Я тебе ничего не должна, Дима, — произнесла она ровно. Её голос звучал глухо, словно через вату, но каждое слово падало тяжелым камнем. — Долги закончились ровно в ту секунду, когда ты вывалил мой труд в мусорное ведро. А теперь отойди. От тебя воняет.
Елена развернулась, демонстративно перешагнула через лужу жира на паркете и направилась в спальню. Ноги гудели, адреналин, державший её на плаву последние десять минут, начал отступать, оставляя после себя свинцовую тяжесть и дрожь в коленях. Ей хотелось упасть и уснуть, но она знала: если она сейчас покажет слабость, он сожрет её.
— Куда пошла?! Стоять! — заорал Дмитрий ей в спину, бросаясь следом. Он оставлял на полу жирные следы босых ног. — Мы не закончили! Ты сейчас же возьмешь тряпку и всё это вылижешь! А завтра пойдешь и возьмешь кредит на новый ноут! Ты слышишь меня?!
Елена вошла в спальню. Она подошла к шкафу, достала комплект постельного белья и подушку. Дмитрий влетел в комнату следом, брызгая слюной и размахивая руками.
— Ты меня игнорируешь?! — он схватил её за плечо, пачкая халат остатками плова. — Я с тобой разговариваю! Ты уничтожила мою вещь! Это порча имущества!
Елена медленно посмотрела на его руку на своем плече, затем перевела взгляд на его лицо.
— Убери руки, — тихо сказала она. — Иначе я залью кипятком твою приставку. И телевизор. Я теперь знаю, как это делается, мне понравилось.
Дмитрий отдернул руку, словно обжегся. Он увидел, что она не шутит. В этой женщине, которую он привык считать удобной функцией, сломался какой-то важный предохранитель.
— Ты больная… Тебе лечиться надо, — прошипел он, отступая к дверному проему. — Истеричка психованная. Ну ничего, ты приползешь. Когда остынешь, поймешь, что натворила. Я тебя просто так не прощу. За этот комп ты будешь расплачиваться годами.
Елена швырнула подушку и белье на диван в гостиной, проходя мимо него обратно.
— Нет, Дима. Это ты не понял, — она остановилась посреди коридора, разделяющего их теперь уже бывшую общую территорию. — С сегодняшнего дня ты спишь здесь. На диване. В комнату не заходишь. Продукты в холодильнике — мои. Порошок стиральный — мой. Интернет я завтра запаролю.
— Чего? — он нервно хохотнул. — Ты мне условия ставишь? В моем доме?
— В нашем доме, — поправила она холодно. — Квартира в долевой собственности. И свою долю коммуналки я плачу. А ты — нет. Так что свет, вода и газ для тебя теперь — роскошь. Хочешь мыться — плати. Хочешь жрать — иди работай грузчиком, курьером, кем угодно. Мне плевать. Для меня ты умер как муж. Ты теперь просто неприятный сосед, который ворует еду.
— Да кому ты нужна такая? Старая, страшная, нервная! — он пытался ударить побольнее, нащупать старые болевые точки, но бил в пустоту. — Я найду себе нормальную бабу, которая будет ценить мужика! А ты сдохнешь тут одна с сорока кошками!
— Ищи, — равнодушно кивнула Елена. — Только пусть она тебя и кормит. А сейчас — вон из моей спальни. И дверь закрой с той стороны. Вонь от твоего плова невыносимая.
Она зашла в комнату и с силой захлопнула дверь перед его носом. Щелкнул замок.
Дмитрий остался стоять в полутемном коридоре. Он слышал, как за стеной Елена стелит постель, слышал скрип кровати. Он был один. В зале, среди разгрома, медленно остывал труп его беззаботной жизни. На полу валялись куски мяса, рис был везде — на ковре, на столе, на его любимом кресле. Запах гари становился всё сильнее, пропитывая стены, шторы и одежду.
Он посмотрел на свои руки, покрытые застывающим белым жиром. Желудок предательски заурчал, напоминая, что он так и не поел. Он метнул взгляд на кухню. Пустое ведро. Грязная раковина. В холодильнике было полно еды, но он знал: если он возьмет хоть кусочек, начнется настоящая война. А воевать с этой новой, ледяной Еленой ему было страшно.
Дмитрий пнул дверь спальни, но та даже не дрогнула.
— Сука! — крикнул он, но в голосе уже не было силы. Только жалкая, бессильная злоба.
Он поплелся в зал, к своему залитому жиром столу. Ему предстояло провести ночь в кресле, вдыхая аромат испорченного ужина и собственной глупости, посреди руин, которые он сам спровоцировал, отказавшись съесть остывший плов. Это был конец. Не было ни криков о прощении, ни битья посуды на счастье. Была только липкая, холодная ненависть и четкое осознание: халява кончилась. Навсегда…
