— Мама, вы масло-то на хлеб мажьте, а не кладите кусками. Это же «Вологодское», восемьдесят два процента жирности, а не маргарин какой-нибудь. Я за ним специально в тот магазин на углу ходил, там завоз свежий был. У нас в доме принято продукты ценить, а не переводить.
Станислав назидательно погрозил вилкой теще, Валентине Петровне, и тут же подцепил с тарелки самый большой, поджаристый кусок курицы. В тесной кухне двухкомнатной хрущевки стоял тяжелый, въедливый запах жареного лука и дешевого освежителя воздуха «Морской бриз». Низкий потолок, казалось, давил на макушку, а старый холодильник «Саратов» в углу рычал, как цепной пес, заглушая звуки с улицы.
Кристина сидела напротив матери, идеально прямая, в белой офисной блузке, которая стоила больше, чем вся мебель на этой кухне. Она молча наблюдала, как муж разливает по бокалам вино из картонной коробки, держа её двумя руками, словно это был коллекционный винтаж. Его лицо лоснилось от жары и самодовольства. Он был царем на этих шести квадратных метрах, повелителем газовой плиты и властелином табуреток.
— Да я, Стасик, просто… вкусно очень, — Валентина Петровна виновато размазала масло тонким, прозрачным слоем. Она всегда робела перед зятем. Для неё, прожившей всю жизнь в деревне, мужчина в городе, имеющий собственную квартиру, пусть и доставшуюся от бабушки, автоматически возводился в ранг святых.
— Вкусно, конечно, — кивнул Станислав, отправляя в рот кусок хлеба. — Потому что я умею выбирать. Кристина-то вечно наберет какой-то ерунды: рукколу эту горькую, сыр с плесенью, который нормальные люди выбрасывают. А мужику мясо нужно. Основательность нужна. Вот вы, мама, понимаете. А дочка ваша…
Он пренебрежительно махнул рукой в сторону жены, даже не глядя на неё. Кристина сделала глоток воды. Вино она пить не стала — знала, что от него потом будет болеть голова и останется кислый привкус во рту.
— Я сегодня закрыла сделку с китайскими партнерами, — ровно произнесла Кристина, глядя в тарелку. — Компания выходит на новый уровень поставок. Бонус будет… существенный.
Станислав громко хмыкнул, перебивая её на полуслове. Он вытер губы бумажной салфеткой, аккуратно сложил её и положил рядом с тарелкой — использовать второй раз, если понадобится.
— Сделку она закрыла, — передразнил он, обращаясь к теще. — Слышали, мама? Сидит в своем стеклянном аквариуме, бумажки перекладывает, по телефону трещит. «Хэллоу, нихао». Устала, поди, бедная? Я вот сегодня на объекте полдня с прорабом ругался, цемент не той марки привезли. Вот это — работа. Это — нервы. А у тебя так, развлечение для девочек.
— Я руковожу департаментом логистики, Стас. Это ответственность за миллионные грузы, — голос Кристины был холодным, лишенным эмоций. Она давно перестала пытаться доказать ему свою значимость. Сейчас она просто фиксировала факты, как диктофон.
— Ой, да ладно! — Станислав откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Департамент у неё. Если бы не я, ты бы сейчас где была? Вспомни.
Он налил себе еще вина, плеснул теще, проигнорировав пустой бокал жены. Глаза его заблестели тем специфическим блеском, который появлялся, когда он готовился оседлать своего любимого конька — историю их «спасения».
— Вот вы, Валентина Петровна, может, и не знаете всех подробностей, — доверительно начал он, наклоняясь к столу. — Кристина-то не расскажет, гордая стала. А я помню. Пять лет назад. Приехала она в город, ни кола ни двора. Снимала угол у какой-то бабки сумасшедшей, тараканов кормила. Обувь — с рынка, куртка — на рыбьем меху. Смотреть больно было.
Кристина сжала ножку бокала с водой так, что костяшки пальцев побелели.
— Я жила в общежитии для аспирантов, Стас. И у меня уже была стажировка в международной фирме.
— В общаге! — торжествующе воскликнул Станислав, ударив ладонью по столу. Вилки звякнули. — Именно! В клоповнике! Ты тогда, помню, на свидание пришла в джинсах, которые на коленках протерты были. Не потому что модно, мама, а потому что денег у неё не было новые купить. Голодная была, глаза как у побитой собаки. Я сразу понял — пропадет девка без мужской руки.
Он обвел жестом свою кухню, обклеенную моющимися обоями под кирпич, которые начали отклеиваться в углах еще в прошлом году.
— Я её сюда привел. Обогрел. Отмыл, можно сказать. Сказал: живи, Кристина. Пользуйся. Здесь тепло, вода горячая всегда, газ. Прописку, конечно, не сделал сразу — сами понимаете, время сейчас такое, никому верить нельзя, но жить пустил. Из жалости, по сути.
Валентина Петровна кивала, преданно глядя в рот зятю. Она не видела жесткого лица дочери, не замечала, как сжались её челюсти. Для матери этот рассказ звучал как сказка о благородном рыцаре, спасшем бесприданницу.
— Ты преувеличиваешь, — тихо сказала Кристина.
— Я констатирую факты! — отрезал Станислав. — Кто тебе первый нормальный пуховик купил? Я. Кто тебе объяснил, как в большом городе жить надо? Я. Ты же дикая была. А теперь, ишь ты, «департамент», «китайцы». Ты, Кристина, не забывай, откуда ты вылезла и кому обязана тем, что сейчас на машине ездишь и в костюмчиках ходишь. Фундамент-то я закладывал. Моя квартира — это твоя стартовая площадка была.
Он победно посмотрел на жену, ожидая привычного молчания или вялых оправданий. Ему нравилось это чувство власти. Вне этих стен он был обычным снабженцем средней руки, которого шпыняло начальство, но здесь, среди кастрюль с отбитой эмалью и протертого линолеума, он был благодетелем.
Кристина медленно положила вилку. Звук металла о фаянс прозвучал неожиданно громко. Она посмотрела на мужа взглядом, которым обычно увольняла некомпетентных сотрудников. В этом взгляде не было обиды. Там был расчет. Холодный, финальный аудит.
— Ты закончил экскурсию в прошлое? — спросила она.
— А что, правда глаза колет? — усмехнулся Станислав, подцепляя вилкой соленый огурец из банки. — Не нравится вспоминать, как я тебя из грязи достал?
— Ты никогда не умел отличать грязь от временных трудностей, Стас, — произнесла Кристина, и в её голосе впервые прозвучали металлические нотки, от которых обычно замолкали подчиненные в переговорной. — Но сегодня ты превзошел сам себя.
Она встала из-за стола. Стул не скрипнул — она отодвинула его, приподняв на весу.
— Куда собралась? Я еще чай не разливал. У нас торт вафельный, — крикнул ей вслед Станислав, но в его голосе проскользнула первая, едва заметная нота неуверенности.
Кристина не обернулась. Она вышла в коридор, где на вешалке висело её пальто из кашемира — вещь, стоимость которой Станислав даже не мог себе представить, считая, что жена покупает всё на распродажах. Воздух в квартире вдруг стал наэлектризованным, тяжелым, как перед грозой, но Станислав, поглощенный своим величием, этого еще не понял.
Станислав вошел в спальню следом за женой, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не выпускать «воспитательный момент» в коридор. Ему не понравилось, как она встала из-за стола. Не понравилось, как она посмотрела. В его сценарии семейной жизни Кристина должна была сидеть, опустив глаза, и краснеть от стыда за свое «убогое» прошлое, пока он великодушно подливает ей вина из коробки. Её молчаливый уход разрушал всю мизансцену, которую он так старательно выстраивал перед тещей.
— Ты чего устроила? — зашипел он, наступая на неё. — Мать приехала раз в полгода, а ты морду воротишь? Тебе корона не жмет, бизнес-леди?
Кристина стояла у окна, спиной к нему. За окном серым, унылым пятном расплывался спальный район, такой же безнадежный, как и обои в этой комнате — блекло-розовые, с жирными засаленными пятнами у выключателя. Станислав запрещал их менять уже три года, аргументируя это тем, что «они еще нормальные, финские, отец доставал, сейчас таких не делают».
— Я не ворочу морду, Стас. Я просто не хочу слушать ложь, — ответила она, не оборачиваясь. Она смотрела на свое отражение в темном стекле. Там, в полумраке, стояла красивая, ухоженная женщина, которая совершенно не вписывалась в интерьер с продавленным диваном и полированным сервантом тридцатилетней давности, забитым хрусталем, из которого никогда не пили.
— Ложь? — Станислав искренне возмутился. Он подошел к дивану и плюхнулся на него, широко расставив ноги, всем своим видом демонстрируя, кто здесь хозяин тайги. Пружины жалобно взвизгнули под его весом. — В чем ложь? В том, что ты пришла ко мне голой и босой? В том, что я тебя откормил? Ты на себя посмотри. Кожа, волосы, зубы — это всё чья заслуга? Моя! Это мой покой и моя стабильность сделали из тебя человека.
Кристина медленно повернулась. В полумраке комнаты её лицо казалось высеченным из мрамора.
— Твоя стабильность, Стас, это болото. А мои зубы, кожа и волосы — это результат работы моего косметолога и стоматолога, к которым я хожу на деньги, заработанные мной. Ты хоть раз спросил, сколько стоит мой визит к врачу? Нет. Ты думаешь, это всё само собой происходит, как пыль на твоем телевизоре.
Станислав махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Его раздражали эти женские мелочи. Он мыслил масштабно.
— Ой, не начинай вот это! «Я заработала». Да если бы не моя квартира, где бы ты жила? На съемной хате ползарплаты отдавала бы! А тут — живи не хочу, коммуналка копеечная. Кстати, ты за свет заплатила? А то квитанция пришла, я видел.
— Заплатила, — ровно ответила Кристина. — И за свет, и за воду, и за интернет, которым ты качаешь свои сериалы про ментов. И за продукты, которые ты сегодня так щедро выкладывал на стол, называя это «мужской добычей».
— Это вклад в семью! — парировал Станислав, чувствуя, как внутри закипает обида. Его, кормильца (пусть и номинального), смели попрекать деньгами. — Я, между прочим, на машину коплю. Нам нужна нормальная тачка, а не твоя эта… служебная пузотёрка, которую завтра отберут, если уволят. Мужик должен быть на колесах.
Он встал с дивана и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Ему нужно было вернуть контроль над ситуацией.
— Ты, Кристина, стала забываться. Мать твоя — святая женщина, сидит там, переживает, а ты тут концерты устраиваешь. Выйди, извинись, налей чаю. Покажи, что ты хорошая дочь и жена. А то ишь, «сделки» у неё. Твои сделки — это воздух. Сегодня есть, завтра нет. А я — это стена. Я — это фундамент. Поняла?
Кристина смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного человека. Она видела его обвисший живот под растянутой футболкой, видела самодовольную ухмылку, видела полную уверенность в собственной правоте, которую невозможно было пробить ни логикой, ни фактами. Пять лет она пыталась построить замок на этом фундаменте, не замечая, что фундамент сделан из гнилых досок и комплексов.
— Фундамент, говоришь? — переспросила она с какой-то странной интонацией. — Знаешь, Стас, любой фундамент должен выдерживать нагрузку. А ты ломаешься даже от правды.
Она подошла к шкафу-купе, одна дверца которого вечно заедала и сходила с рельсов. Станислав наблюдал за ней с ленивым интересом, ожидая, что она сейчас достанет домашний халат, переоденется и пойдет на кухню замаливать грехи. Так было всегда. Это был ритуал: он орал, она молчала, потом они мирились, и он милостиво разрешал себя любить.
Но Кристина не взяла халат. Она встала на цыпочки и потянула с верхней полки, из самой глубины, большую кожаную дорожную сумку. Пыль взметнулась в луче света уличного фонаря.
Станислав нахмурился. Сценарий снова давал сбой.
— Ты чего это там копаешься? — настороженно спросил он. — Зимние вещи рано доставать, октябрь на дворе.
Кристина молча опустила сумку на пол. Тяжелый, глухой звук удара кожи о паркет прозвучал в тишине комнаты как гонг, объявляющий начало последнего раунда. Она расстегнула молнию, и этот резкий звук заставил Станислава вздрогнуть.
Он наконец понял, что халата не будет. И чая не будет. И извинений тоже. Но его мозг, привыкший к комфортной иллюзии своего доминирования, отказывался принимать очевидное. Это был просто очередной каприз, очередная попытка привлечь его драгоценное внимание.
— Эй, — он сделал шаг к ней, и его лицо начало наливаться дурной кровью. — Ты что удумала? Спектакль решила разыграть? Думаешь, я побегу тебя останавливать?
Кристина бросила сумку на кровать и начала открывать ящики комода, доставая оттуда белье. Движения её были точными, хищными, лишенными суеты.
— Я не играю, Стас, — сказала она, не глядя на него. — Я заканчиваю партию.
Станислав задохнулся от возмущения. Она смела игнорировать его вопросы! Она смела трогать вещи без его разрешения! В его доме!
Он подошел к дверному проему, перекрывая собой выход, и скрестил руки на груди, готовясь обрушить на неё весь свой праведный гнев.
— Ты что, пугать меня вздумала? Чемоданами гремишь?
Станислав стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди. Его лицо пошло красными пятнами, а на лбу выступила испарина. Он наблюдал, как Кристина достает с верхней полки шкафа дорожную сумку — дорогую, кожаную, которую он всегда считал пустой тратой денег. В его вселенной сумки должны были быть клетчатыми и вместительными, чтобы возить картошку с дачи, а не этот пижонский саквояж.
— Я не пугаю, Стас. Я собираюсь, — спокойно ответила Кристина. Она двигалась четко и экономно, открывая ящики комода и перекладывая стопки белья в сумку. Никакой суеты. Никаких дрожащих рук. Словно она собиралась в очередную командировку, только на этот раз билет был в один конец.
— И куда же мы намылились на ночь глядя? — он издевательски хмыкнул, делая шаг внутрь комнаты, сокращая дистанцию. Ему нужно было нависнуть над ней, подавить массой, заставить почувствовать себя маленькой. — К маме под бочок? На раскладушку в деревню? Или пойдешь по вокзалам ночевать, вспоминать молодость?
Кристина на секунду замерла с шелковой блузкой в руках. Она медленно повернула голову и посмотрела на мужа. В её глазах не было страха, которого он так жаждал. Там было брезгливое удивление, словно она обнаружила на подошве туфли что-то неприятное.
— Ты действительно настолько слепой, Стас? — тихо спросила она. — Ты правда думаешь, что я все эти годы жила здесь, потому что мне некуда идти?
— А куда тебе идти?! — взревел он, теряя самообладание. Его бесило её спокойствие. — Это моя квартира! Мои стены! Я тебя сюда привел, когда ты была никем! Я дал тебе прописку, статус, крышу над головой! Без меня ты — ноль! Пыль придорожная!
На крик в дверном проеме показалась испуганная голова Валентины Петровны.
— Стасик, Кристиночка, ну что вы… ну не надо так, — запричитала она, комкая в руках кухонное полотенце. — Ну поругались и хватит, давайте чай пить…
Станислав резко обернулся к теще, ища в ней поддержку. Ему нужна была публика. Ему нужен был свидетель его триумфа и великодушия.
— Вот, мама, посмотрите на неё! — он тыкнул пальцем в сторону жены. — Я для неё всё! Я пашу как вол, ремонт сделал, технику купил. А она? Чуть слово поперек скажи — сразу хвостом вертит. Неблагодарная! Я же говорил вам, Валентина Петровна, нельзя дворняжку пускать на диван, она сразу возомнит себя хозяйкой.
Кристина аккуратно положила блузку в сумку и застегнула молнию. Щелчок замка прозвучал как выстрел в маленькой комнате. Она выпрямилась во весь рост, взяла сумку за ручку и подошла к мужу вплотную. От неё пахло дорогим парфюмом — холодным, резким запахом успеха, который в этой душной комнате с запахом старой пыли казался инородным.
— Отойди, — сказала она. Не попросила. Приказала.
— А то что? — Станислав ухмыльнулся, но в глазах мелькнула неуверенность. — Ударишь?
— Унижу, — коротко бросила Кристина. — Еще сильнее, чем ты унижаешь себя сам каждый раз, когда открываешь рот.
Она обошла его, задев плечом, и вышла в коридор. Станислав, задохнувшись от возмущения, бросился следом. Валентина Петровна вжалась в стену, стараясь стать невидимой.
В прихожей Кристина начала обуваться. Она надевала свои итальянские сапоги, глядя на стоптанные тапки мужа, валяющиеся у коврика.
— Ты не выйдешь отсюда! — Станислав перегородил входную дверь своим телом. — Я тебя не отпускал! Ты моя жена, и ты будешь слушать, что я говорю! Ты думаешь, ты такая крутая? Да кому ты нужна со своими амбициями? Через неделю приползешь, будешь в ноги кланяться, чтобы я пустил обратно!
Кристина выпрямилась. Она поправила пальто, взяла с полки ключи от машины — той самой, которую, как думал Станислав, ей выдали на работе как служебную, потому что его мозг отказывался верить, что жена может купить автомобиль премиум-класса сама.
— Я молчала пять лет, Стас, — её голос зазвенел сталью, отражаясь от низких потолков хрущевки. — Я молчала, потому что жалела тебя. Я думала, у мужчины должна быть гордость. Я оплачивала продукты, одежду, отпуск, ремонт твоей машины, твои бесконечные «хотелки», но делала это тихо, чтобы ты чувствовал себя главой семьи. Я подкладывала деньги в твой кошелек, чтобы ты думал, что это ты сэкономил. Я играла в твою игру «спаситель и бедная родственница». Но игра закончилась.
— Что ты несешь… — пробормотал Станислав, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Какие деньги? Это всё общий бюджет… Я хозяин…
— Ты хозяин только своих комплексов, — перебила она его жестко.
Она повернулась к матери, которая смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, и, наконец, произнесла то, что копилось в ней годами, то, что должно было разрушить этот гнилой спектакль раз и навсегда.
— Ты сказал моей маме, что подобрал меня с улицы и отмыл? Да у меня образование и карьера лучше твоих в десять раз! Твоя квартира — это единственное, чем ты можешь козырять, потому что как человек ты — ноль! Я снимаю пентхаус, а ты оставайся в своей «хрущевке» и своей желчи!
— Чего?
— Я просто ждала момента, чтобы перевезти вещи, надеялась поговорить по-человечески. Но с тобой по-человечески нельзя.
Станислав открыл рот, но не издал ни звука. Слово «пентхаус» ударило его как кирпич.
— Я снимаю пентхаус, а ты оставайся в своей хрущевке и своей желчи! — заявила жена мужу, и в этот момент она казалась выше его на голову. — Живи здесь со своим «Вологодским» маслом и считай копейки до зарплаты. А я устала быть декорацией для твоего раздутого эго.
Она шагнула к двери. Станислав, всё еще ошеломленный, инстинктивно дернулся, чтобы схватить её за руку, удержать, заставить замолчать, вернуть всё как было.
— Не смей меня трогать, — прошипела она, и в её взгляде было столько ледяного презрения, что он отдернул руку, как от огня. — Ключи от этой конуры я оставлю в почтовом ящике.
Кристина распахнула дверь. Свежий воздух с лестничной клетки ворвался в спертую атмосферу квартиры. Она не обернулась. Она просто вышла, и стук её каблуков по бетонным ступеням звучал как обратный отсчет до полного краха мира Станислава.
Валентина Петровна тихо охнула и сползла по стене на банкетку. А Станислав остался стоять в открытых дверях, глядя в темноту подъезда, где растворялась его иллюзия власти, чувствуя, как липкий страх одиночества начинает холодными пальцами сжимать его горло. Но это был еще не конец. Его уязвленное самолюбие уже начинало генерировать яд для последнего удара.
Станислав выскочил на лестничную площадку в одних носках. Холодный бетон обжег ступни, но пламя, бушевавшее внутри, требовало выхода. Он перегнулся через перила, глядя в черный пролет, где уже стихало эхо уверенных шагов его жены. Ему нужно было оставить последнее слово за собой. Без этого финального аккорда его вселенная, построенная на собственном величии, грозила схлопнуться в черную дыру.
— Шлюха! — заорал он, и голос его сорвался на визг, отражаясь от облупленных стен подъезда. — Катись к своему папику! Думаешь, я поверю про карьеру? Насосала ты свой пентхаус! Я тебя из помойки достал, я тебя человеком сделал! Ты приползешь! Слышишь, тварь? Ты еще приползешь ко мне за куском хлеба!
Внизу хлопнула тяжелая железная дверь подъезда. Звук отсек его крик, как гильотина. Тишина, наступившая следом, была оглушительной. Никто не вышел из соседей — в этом доме скандалы были привычным фоном, как шум мусоропровода.
Станислав тяжело дышал, сжимая поручень так, что побелели пальцы. Она ушла. Ушла не просто так, а уничтожив его фундамент, растоптав его «благородство» своими итальянскими сапогами. Он вернулся в квартиру и с силой захлопнул дверь, дважды провернув замок.
В прихожей, все на той же банкетке, сидела Валентина Петровна. Она сжалась в комок, напоминая старую, испуганную птицу. Её присутствие вдруг вызвало у Станислава прилив новой, еще более яростной злобы. Она была свидетелем. Она видела, как его унизили. Она знала правду. А значит, она тоже была врагом.
— Чего расселась? — рявкнул он, проходя мимо неё на кухню.
Валентина Петровна вздрогнула и поспешила за ним, семеня ногами в вязаных носках.
— Стасик, сынок… Может, вернуть её? Может, позвонить? Она же на эмоциях, она же не со зла… — забормотала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Ну перебесится баба, с кем не бывает. Ты же мудрый, ты же старший…
Станислав резко развернулся. В руке он сжимал початую коробку вина.
— Мудрый? — переспросил он, сузив глаза. — Я мудрый, да. А вот вы, мамаша, кого воспитали? Кого вы мне подсунули пять лет назад? Я думал, беру скромную девушку, сироту казанскую, а вы мне змею на груди пригрели!
— Да как же так, Стасик… Кристина хорошая, она просто устала, работа эта проклятая… — Валентина Петровна попыталась коснуться его рукава, но он отшатнулся.
— Не трогай меня! — зашипел он. — Это вы виноваты. Вы ей в уши дули про успех, про деньги! Это ваше бабское воспитание. «Пентхаус» у неё. Видели, как она на меня смотрела? Как на грязь! Это в моем-то доме! В доме, где я её кормил!
Он швырнул коробку с вином на стол. Красные брызги разлетелись по клеенке, попав на остатки «Вологодского» масла и недоеденную курицу.
— Вы знали? — вдруг осенило его. — Вы знали, что она за моей спиной квартиру снимает? Вы сговорились, да? Решили лоха развести? Пожить на всем готовом, а потом кинуть?
— Господь с тобой, Стас, ничего я не знала! — всплеснула руками теща, и на её глазах выступили слезы. — Я же к вам всей душой…
— Всей душой… — передразнил он с едкой ухмылкой. — А жрать мое мясо вы тоже всей душой горазды были. Вон, полкурицы умяла и не подавилась. А дочка ваша мне в лицо деньгами тычет. Значит так.
Он подошел к ней вплотную, нависая своей грузной тушей.
— Собирай манатки.
Валентина Петровна замерла, не веря своим ушам.
— Что?
— Вещи собирай, говорю! — гаркнул Станислав так, что зазвенели стекла в серванте. — Вон отсюда! Чтобы духу вашего в моей квартире не было! Я очищаю территорию от предателей. Валите обе к черту, в пентхаус, под мост — мне плевать!
— Стасик, куда же я пойду? Ночь на дворе, одиннадцатый час… Автобусы до деревни не ходят уже… — она заплакала, уже не скрываясь, закрыв лицо морщинистыми руками. — Дай хоть до утра перекантоваться, я на коврике лягу…
— Никаких утр! — Станислав был неумолим. Ему нравилось это чувство. Власть возвращалась. Пусть Кристина уехала на дорогой машине, зато здесь, сейчас, он снова был вершителем судеб. Он мог казнить, мог миловать. И он выбрал казнь. — Такси вызовешь. Дочка богатая, оплатит. А не оплатит — пешком пойдешь. Полезно для здоровья.
Он схватил её сумку, стоявшую в углу коридора, и вышвырнул её на лестничную площадку. Сумка ударилась о стену и раскрылась, вывалив на грязный пол немудрящие гостинцы — банку солений и вязаные носки.
— Стас, не надо! — закричала Валентина Петровна, хватаясь за косяк.
Он схватил её за плечи, жестко, до синяков, развернул и с силой подтолкнул к выходу. Она споткнулась о порог, едва удержавшись на ногах.
— Вон! — выдохнул он ей в лицо перегаром и ненавистью. — И передай своей королеве: назад дороги нет. Я таких, как она, на порог не пущу. Пусть гниет в своих деньгах. А я — человек честный, мне чужого не надо, но и свое не отдам.
Он захлопнул дверь прямо перед её носом. Щелкнул замок. Потом второй. Потом накинул цепочку.
Станислав прислонился спиной к двери, слушая, как за ней плачет пожилая женщина, как она шуршит, собирая рассыпанные вещи, как шаркающими шагами начинает спускаться вниз. Эти звуки были музыкой для его уязвленного эго. Он победил. Он выгнал заразу из своего организма.
Он прошел на кухню, где все еще горел яркий, безжалостный свет. Сел за стол, на место, где только что сидел «хозяин жизни». Отрезал себе огромный кусок торта, прямо ножом, без тарелки. Налил полный стакан дешевого вина.
В тишине квартиры, пропитанной запахом старой мебели и его собственной злобы, он начал жевать.
— Пентхаус… — пробормотал он с набитым ртом, глядя на облезающие обои. — Врет она все. Сняла халупу на сутки, чтобы понтануться. А я… я здесь король. Это мой дом.
Он поднял стакан, чокаясь с пустотой.
— За меня. За настоящего мужика. А они… они все сдохнут от зависти.
Станислав допил вино залпом, вытер губы рукавом и включил телевизор на полную громкость, чтобы заглушить тишину, в которой предательски звенела мысль о том, что завтра ему не на что будет купить даже пачку сигарет. Но это будет завтра. А сегодня он праздновал свою пиррову победу на руинах собственной жизни…
