— Ты можешь не скрежетать этой молнией? Суббота, семь утра. Дай поспать, Леша вчера до двух ночи в танках сидел, ему отдых нужен.
Алексей пробурчал это в подушку, не разлепляя глаз. Он лежал, раскинувшись на кровати в позе морской звезды, уверенный в незыблемости своего выходного дня. Звук, который его разбудил — резкий, визгливый звук собачки, бегущей по зубчикам молнии спортивной сумки, — прекратился, но тишина в комнате стала не спокойной, а натянутой, как струна перед разрывом.
Марина не ответила. Она стояла посреди комнаты, которая за полгода так и не стала их спальней. Это был «зал» — музей советского быта с полированным сервантом, хрусталем, который нельзя трогать, и ковром на стене, который, казалось, впитывал каждое сказанное здесь слово. Она с силой запихнула в сумку джинсы, даже не потрудившись их сложить. Рядом уже лежала стопка футболок и пакет с бельем.
— Марин, ты глухая? — Алексей приподнял голову, щурясь от бледного утреннего света, пробивавшегося сквозь тюль. Его лицо было мятым, со следами подушки на щеке, а взгляд — мутным и непонимающим. — Куда ты собираешься в такую рань? Мама просила сегодня помочь ей шторы постирать, ты забыла?
Марина медленно повернулась к мужу. В утреннем свете она выглядела пугающе. Нет, она не плакала. Её глаза были сухими, воспаленными и красными, как у человека, который смотрит на сварку. Кожа лица приобрела серый, землистый оттенок. Но самым страшным были её руки. Она держала их чуть на отлете, словно они болели. Костяшки пальцев покраснели и шелушились, кутикула была воспалена, а от ладоней, даже на расстоянии пары метров, разило едкой, дешевой хлоркой — той самой «Белизной» в белой пластиковой бутылке, которую свекровь закупала оптом, считая все остальные средства пустой тратой денег.
— Шторы? — переспросила Марина. Голос её был хриплым, словно сорванным, хотя она молчала последние пять часов. — Шторы она сама постирает. Или ты ей поможешь.
— Ты чего завелась? — Алексей сел на кровати, почесывая грудь. Он всё еще не чувствовал опасности, списывая поведение жены на обычную женскую блажь или ПМС. — Ну, наорала она вчера вечером, с кем не бывает? У неё давление, возраст. Ты же знаешь, она помешана на чистоте. Могла бы просто промолчать и не раздувать конфликт.
Марина швырнула в сумку косметичку. Звук удара пластика о ткань заставил Алексея вздрогнуть.
— Я молчала, Леша. Полгода я молчала. Когда она перекладывала мое белье в шкафу, потому что оно лежало «не по фэн-шую». Когда она выливала мой суп, потому что он «слишком жирный для её сыночки». Но вчерашнее… Это был не просто крик.
Она подошла к кровати. Алексей инстинктивно отодвинулся к стене, натягивая одеяло выше. От жены пахло не духами, не утренним кофе, а химическим цехом и холодной яростью.
— Твоя мать заставила меня перемывать полы в коридоре в час ночи, потому что я натоптала! А ты просто перевернулся на другой бок! Я не нанималась в золушки к твоим родителям! Я переезжаю к подруге, а ты оставайся со своей мамочкой!
— Мариш, ну мама просто такая…
— Я пришла с работы, задержалась на отчете, на улице слякоть. Я сделала два шага от порога, чтобы разуться. Два шага! Она вылетела из своей комнаты, как фурия, сунула мне в руки тряпку и ведро. И стояла над душой, пока я ползала на коленях и терла кафель этой вонючей хлоркой.
Алексей закатил глаза, всем своим видом показывая, как он устал от этих бабских разборок.
— Ну помыла и помыла, — буркнул он. — Делов-то на пять минут. Руки не отвалились же? Мама просто боится микробов, ты же знаешь. Зачем из мухи слона делать? Она потом успокоилась и спать ушла.
— А ты? — тихо спросила Марина, глядя ему прямо в переносицу. — А что делал ты в это время?
— Я спал! — огрызнулся Алексей. — Я работаю, между прочим. Я устаю. Я слышал, что вы там бубните, но решил не вмешиваться. Сами разберетесь, две хозяйки на одной кухне. Если я влезу, будет только хуже, вы обе начнете на меня орать. Я берегу свои нервы, мне еще ипотеку брать, между прочим. Для нас же стараюсь.
Марина криво усмехнулась. Эта усмешка исказила её лицо, сделав его похожим на маску.
— А ты просто перевернулся на другой бок, — закончила она свою мысль, игнорируя его оправдания. — Я скребла пол, задыхалась от хлорки, слушала, какая я неряха и свинья, выросшая в хлеву, а мой муж, мой защитник, просто накрыл голову подушкой, чтобы не слышать. Я не нанималась в золушки к твоим родителям, Леша. И к тебе тоже.
Она вернулась к сумке и резким движением застегнула молнию.
— Я переезжаю к подруге, а ты оставайся со своей мамочкой, — кричала жена на мужа, хотя на самом деле она не кричала. Она говорила это тем страшным, ровным тоном, который бывает у людей, принявших окончательное решение. Внутри неё что-то выгорело, оставив только пепел и четкое понимание: здесь жизни не будет.
— Ты серьезно сейчас? — Алексей наконец-то проснулся окончательно. Он спустил ноги на пол, пытаясь найти тапки. — Из-за какого-то мытья полов? Марин, не дури. Мы экономим тридцать тысяч в месяц на съеме. Потерпишь еще год, возьмем квартиру, съедем. Ну да, у мамы характер тяжелый, но она пускает нас жить бесплатно! Ты готова выкидывать деньги на ветер только из-за своей гордыни?
— Это не гордыня, Леша, — Марина закинула ремень сумки на плечо. Тяжесть багажа была ничем по сравнению с тем грузом, который она тащила эти шесть месяцев. — Это гигиена. Душевная гигиена. Я больше не хочу чувствовать себя грязной в стерильно чистой квартире.
Она направилась к двери, не оглядываясь. Алексей вскочил, путаясь в одеяле.
— Стой! Ты куда пошла? А завтрак? Мама просила оладьи, она тесто с вечера поставила! Марин!
Марина остановилась в дверном проеме.
— Тесто в холодильнике, — бросила она, не поворачивая головы. — Сковородка в нижнем ящике. Удачи. Не забудь, оладьи должны быть круглыми, иначе она заставит тебя их переделывать.
Она вышла в коридор, где каждая плитка блестела, как зеркало, отражая её уставшую фигуру. Каждая из этих плиток помнила её унижение, но Марина знала, что больше никогда не коснется их тряпкой. Алексей остался стоять в комнате, растерянный и злой, глядя на пустую половину шкафа и пытаясь придумать, что он скажет маме, когда та проснется и не обнаружит на столе свежих оладий.
Алексей, наконец нашедший оба тапка, шлепал за женой следом, как привязанный. Его раздражение смешивалось с паникой — не от того, что рушится семья, а от того, что рушится привычный, удобный уклад, где он был любимым сыном и обслуживаемым мужем одновременно. Марина зашла на кухню — святая святых этой квартиры, место, где шаг влево, шаг вправо карались расстрелом через повешение на кухонном полотенце.
Здесь было так чисто, что резало глаза. Хромированные поверхности бытовой техники сверкали холодным, безжизненным блеском. Ни одной крошки на столешнице, ни одной капли воды в раковине. Казалось, здесь не живут люди, а проводятся хирургические операции. Марина подошла к шкафчику, выделенному ей «по остаточному принципу» — самой нижней, неудобной полке у мусорного ведра, и достала свою кружку. Единственную вещь, которую она купила сама и из которой не боялась пить.
— Марин, ну хватит уже спектаклей, — заныл Алексей, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. — Ты ведешь себя как истеричка. Ну, перегнула мама палку с полами, с кем не бывает? Она старой закалки, для неё чистота — это лицо хозяйки. Ты же знаешь, она добра нам желает. Учит тебя, пока мы здесь живем.
Марина резко поставила кружку на стол. Звук получился звонким, как выстрел. Она обернулась и посмотрела на мужа взглядом, полным ледяного презрения.
— Учит? — переспросила она тихо. — Леша, посмотри на холодильник. Просто посмотри.
Алексей скосил глаза на огромный двухкамерный агрегат. Вся его дверца была не в магнитах из путешествий, а в линованных бумажках-стикерах. График дежурств. Список запрещенных продуктов. Инструкция, на какой полке должен стоять кефир, а на какой — молоко.
— И что? — буркнул он. — Порядок — залог успеха. Зато мы никогда ничего не выбрасываем, продукты не портятся. Экономия.
— Экономия… — Марина горько усмехнулась. — Ты хоть раз открывал эти контейнеры, Леша? Ты видел, что на каждом стоит дата и время приготовления? Твоя мать проверяет их каждый вечер. Если супу больше двадцати четырех часов — он летит в унитаз. А я лечу к плите. Каждый. Чертов. День.
Она подошла к плите, проведя пальцем по идеально чистой варочной панели.
— Я прихожу с работы в семь. И вместо того, чтобы упасть и выдохнуть, я встаю во вторую смену. Первое, второе, салат. И обязательно свежее. «Мы не свиньи, чтобы есть вчерашнее», — передразнила она скрипучий голос свекрови. — А ты знаешь, что на прошлой неделе она устроила мне скандал, потому что я нарезала морковь в суп кубиками, а не соломкой? Она вывалила кастрюлю супа в раковину, Леша. Прямо при мне. Сказала, что я перевожу продукты и не уважаю традиции семьи.
Алексей переступил с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно, но сдавать позиции не собирался. В его картине мира мама была непререкаемым авторитетом, а жена — боевой единицей, которая просто временно вышла из строя.
— Ну, у мамы свои бзики, — попытался он сгладить углы, но вышло неуклюже. — Она перфекционист. Зато ты научилась готовить борщ, как она любит. Скажи спасибо за науку. Где бы ты еще такой опыт получила? Мы живем бесплатно, Марин! В центре города! Не платим ни копейки за аренду. Неужели сложно просто порезать эту несчастную морковку так, как она просит? Ради нашего будущего! Ради ипотеки!
— Ради твоей ипотеки, — поправила Марина. — Ты копишь на квартиру, оформленную на себя. А я трачу свою зарплату на продукты, которые твоя мать одобряет. Мраморная говядина, дорогая рыба, фермерский творог. «Лешеньке нужно хорошо питаться, он много работает». А я? Я питаюсь твоими объедками и обещаниями, что «надо немного потерпеть».
Алексей вспыхнул. Упоминание денег всегда задевало его за живое. Он считал себя добытчиком, хотя по факту их бюджеты были почти равны, но его деньги уходили на накопительный счет, а её — растворялись в быту этой прожорливой квартиры.
— Не смей попрекать меня куском хлеба! — повысил он голос, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты живешь в моем доме, ешь продукты, которые покупает моя семья! И да, мама имеет право требовать! Это её кухня! Ты здесь никто, ты приживалка, пока мы не купили свое. И вместо того, чтобы проявить уважение и благодарность, ты воротишь нос!
Марина смотрела на него и видела не мужа, а чужого, неприятного человека с одутловатым лицом и бегающими глазками. Он стоял посреди кухни в растянутой майке и трусах, и этот его домашний, расслабленный вид на фоне её собранной сумки выглядел особенно жалко.
— Приживалка… — повторила она, пробуя слово на вкус. — Значит, вот как мы заговорили. Я бесплатная домработница, Леша. Повар, уборщица и прачка в одном лице. Ты хоть раз заступился за меня, когда она проверяла белой перчаткой пыль на шкафах? Когда она нюхала твои рубашки после моей стирки и говорила, что они пахнут «дешевой бабой»? Нет. Ты молчал. Ты жрал свои котлеты и смотрел в телефон.
— Потому что мама права! — рявкнул Алексей, окончательно сбрасывая маску миротворца. — Ты не умеешь вести хозяйство! Дома бардак, вечно какие-то волосы в ванной, готовишь ты посредственно. Мама пытается сделать из тебя нормальную жену, а ты сопротивляешься! Что ты вообще делаешь? Сидишь в своем офисе, бумажки перекладываешь, а приходишь домой и строишь из себя уставшую героиню?
Повисла тишина. Только гудел холодильник, этот холодный монстр, набитый пронумерованными контейнерами. Марина почувствовала, как внутри неё разливается ледяное спокойствие. Больше не было обиды. Было только четкое понимание: перед ней враг.
— Я работаю главным бухгалтером, Леша, — сказала она очень тихо. — Я веду три фирмы. Мой доход выше твоего. Но для тебя и твоей мамочки я — пустое место, функция, которая должна подавать тарелки и мыть унитаз.
— Ой, да не смеши, — отмахнулся он пренебрежительно. — Бабская работа. Сидишь на стуле ровно. А я на ногах весь день. И вообще, раз уж мы начали этот разговор… Мама права. Ты обленилась. Вчерашняя грязь в коридоре — это был плевок ей в душу. Ты натоптала специально, чтобы её позлить. И то, что она заставила тебя убирать — это справедливо. Воспитательный момент. Как котенка, носом в лужу, чтобы знала.
Он сказал это и сам испугался своих слов, но слово не воробей. Оно повисло в стерильном воздухе кухни, тяжелое и грязное. Марина медленно взяла свою кружку. На мгновение Алексею показалось, что она запустит ею в него, и он невольно дернулся. Но она просто сунула её в боковой карман сумки.
— Как котенка… — эхом отозвалась она. — Спасибо, Леша. Ты сейчас сэкономил мне кучу времени и нервов на объяснениях. Я думала, ты просто слабый. А ты — такой же, как она. Вы — два сапога пара. И я в этой паре — лишняя подошва.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. Алексей, почувствовав, что перегнул палку и ситуация действительно выходит из-под контроля, дернулся за ней, хватая за локоть.
— Подожди! Ты не можешь вот так уйти! У нас планы! А как же ипотека? Ты меня бросаешь одного с этим кредитом? А кто готовить будет?
Марина стряхнула его руку, словно грязную тряпку. В её взгляде не было ничего, кроме брезгливости.
— Мама приготовит, — бросила она. — Она же лучше знает, как резать морковку.
Марина шагнула в длинный, узкий коридор — то самое проклятое место, ставшее причиной разрыва. Здесь всё ещё витал фантомный, удушливый запах хлорки, въевшийся, казалось, в сами обои. Алексей, наконец, осознав необратимость происходящего, обогнал её и встал спиной к входной двери, раскинув руки, словно вратарь, пытающийся поймать мяч. Его лицо покрылось красными пятнами, на лбу выступила испарина. Он выглядел нелепо в своих семейных трусах и растянутой майке, пытаясь изображать главу семьи, блокирующего выход.
— Уйди с дороги, — спокойно сказала Марина. В её голосе не было ни дрожи, ни угрозы — только бесконечная усталость человека, который тащит тяжелый груз на десятый этаж без лифта.
— Нет! — Алексей тяжело дышал, и этот звук в тишине квартиры казался оглушительным. — Мы не закончили. Ты не можешь просто взять и свалить, когда тебе вздумается! Ты моя жена! У нас обязательства! Ты хоть понимаешь, как это будет выглядеть? Что я маме скажу? Что ты сбежала, потому что тебя попросили помыть пол?
— Попросили? — Марина остановилась в шаге от него, глядя прямо в его бегающие, водянистые глаза. — Леша, давай начистоту. Ты ведь всё слышал. Ты не спал.
— Я же сказал, я… — начал он, но осекся под её тяжелым, пронизывающим взглядом.
— Не ври мне. Хотя бы сейчас, напоследок, имей смелость не врать, — перебила она. — У нас в спальне дверь со стеклянной вставкой. Когда она орала на меня в час ночи, когда она швырнула ведро так, что оно зазвенело на весь подъезд, я видела тень. Твою тень, Леша. Ты подошел к двери, постоял, послушал, как твою жену смешивают с грязью, и на цыпочках вернулся в кровать.
Алексей отвел взгляд. Его кадык нервно дернулся.
— И что я должен был сделать? — процедил он сквозь зубы, и в его голосе прорезалась та самая злая, обиженная интонация, которую Марина так часто слышала от его матери. — Выйти и устроить скандал? Чтобы у неё инсульт случился? Она пожилой человек! А ты молодая, здоровая кобыла, у тебя руки не отвалятся тряпкой помахать! Я берег мир в семье!
— Ты берег свою задницу, — жестко отрезала Марина. — Тебе было удобно. Тепло, сытно, и главное — тихо. Пока я ползала здесь на коленях, вытирая несуществующие следы, ты просто накрылся одеялом. Ты не миротворец, Леша. Ты — соучастник. Ты молчаливый надзиратель в этом концлагере быта.
Она сделала шаг вперед, вынуждая его вжаться в дверь.
— Знаешь, что самое противное? — продолжила она, и её голос стал похож на скальпель, вскрывающий гнойник. — Ты ведь считаешь, что так и надо. Ты вырос в этом. Для тебя женщина — это не партнер, это обслуживающий персонал с функцией секса и готовки. Ты смотрел на меня и думал: «Ну наконец-то мама её воспитает». Ты ждал, когда я сломаюсь и стану такой же удобной, как твой диван.
— Да пошла ты! — взвизгнул Алексей, и его лицо перекосило от злости. Маска жертвы слетела, обнажив мелкую, мстительную натуру. — Ты всегда была высокомерной! «Я бухгалтер, я зарабатываю»… Да кому ты нужна без меня? Думаешь, тебя кто-то еще терпеть будет? Разведенку с прицепом из амбиций? Я тебя подобрал, в дом привел, прописку хотел сделать!
Марина рассмеялась. Это был короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья.
— Прописку? В этой квартире, где даже воздух мне не принадлежит? Оставь себе. И прописку, и маму, и этот стерильный ад.
Она потянулась к вешалке, но не за своим пальто. Она сняла с крючка дорогую зимнюю куртку, которую они купили месяц назад.
— Держи, — она швырнула куртку ему в лицо. Алексей инстинктивно поймал её. — Это подарок твоей мамы. Она же выбирала цвет, фасон, она диктовала, какой длины должен быть рукав. Я в ней чувствовала себя чучелом. Носи сам. Или продай. Купишь себе годовой запас пельменей, когда я уйду.
— Ты чокнутая, — прошипел он, комкая пуховик в руках. — Ты оставляешь вещи? Зимние сапоги? Это же деньги! Ты же удавишься за копейку!
— Эти вещи пахнут вашим домом, — Марина взяла свою старую джинсовку, в которой пришла сюда полгода назад. — Я не хочу брать отсюда ничего, что можно купить за деньги. Я забираю только то, что моё по праву — свою жизнь. А всё, что мы покупали вместе… Считай это платой за аренду. За полгода в этом раю.
Алексей смотрел на неё, и в его глазах страх сменялся ненавистью. Он понимал, что манипуляции не работают. Что привычные схемы — надавить на жалость, на чувство вины, на «так принято» — разбиваются о её ледяное спокойствие. Она стала чужой. Хуже того — она стала врагом, который знает все его слабости.
— Ты пожалеешь, — прорычал он, делая шаг навстречу, пытаясь использовать своё физическое преимущество, нависая над ней. — Ты приползешь обратно, когда деньги на съем кончатся. Когда поймешь, что подруженькам ты нафиг не сдалась со своими проблемами. Но я тебя не пущу! Слышишь? Дверь будет закрыта!
Марина даже не отшатнулась. Она смотрела на него с брезгливым любопытством, словно на насекомое под микроскопом.
— Леша, ты сейчас потеешь от злости, и капля падает на паркет, — тихо заметила она. — Лучше вытри сразу. Мама проснется — увидит пятно. Будет скандал.
Алексей дернулся, рефлекторно глянув на пол, и в этот момент Марина поняла, что победила окончательно. Он был сломлен не её уходом, а страхом перед грязным пятном. Он был безнадежен.
— Отойди от двери, — повторила она, перехватывая ручку спортивной сумки поудобнее. — Или я начну кричать. Громко. И разбужу твою маму. Ты же не хочешь, чтобы она увидела тебя таким жалким?
Алексей замер. Его кулаки сжались и разжались. Он медленно, словно нехотя, сдвинулся в сторону, освобождая проход к замку. Его дыхание было тяжелым, сиплым, как у загнанного зверя, но в глазах читалась капитуляция. Он проиграл эту битву, но его маленькая, трусливая душа уже искала оправдания, которые он позже вывалит матери за завтраком, обвиняя во всем «неблагодарную стерву».
Марина натягивала ботинки, стараясь не касаться стены спиной. В этой квартире даже стены были священными коровами, на которые нельзя дышать. Дрожащими от напряжения, но не от страха пальцами она завязывала шнурки. Один узел, второй. Всё должно быть четко. Никакой суеты. Алексей стоял в паре метров от неё, ссутулившись, засунув руки в карманы спортивных штанов. Он напоминал обиженного подростка, у которого отобрали приставку, но который пытается сохранить лицо перед воображаемыми друзьями.
В глубине квартиры скрипнула дверь. Этот звук, раньше вызывавший у Марины панический приступ и желание схватиться за тряпку, теперь вызвал лишь кривую ухмылку. На сцену выходила главная героиня. Свекровь появилась в коридоре бесшумно, как призрак в выцветшем, но идеально отглаженном фланелевом халате. Её седые волосы были аккуратно собраны в тугой пучок — даже во сне она не позволяла себе распущенности. Взгляд её водянистых, цепких глаз мгновенно просканировал пространство: сначала пол, затем сына, и только потом остановился на Марине и её сумке.
— Уже уходишь? — спросила она. В её голосе не было удивления. Только сухое удовлетворение человека, чей прогноз погоды сбылся: обещали дождь — пошел дождь. — Я так и знала. Слабая порода.
Алексей тут же выпрямился, убирая руки из карманов. Его поза изменилась мгновенно: из агрессора он превратился в нашкодившего школьника, готового ябедничать.
— Мам, ты представляешь? Она устроила истерику из-за вчерашнего! — затараторил он, пытаясь перетянуть одеяло на себя. — Собрала вещи, бросает меня, наговорила гадостей! Я ей объясняю, что это глупо, что мы семья, а она…
Свекровь подняла руку, и Алексей умолк на полуслове. Она медленно подошла к Марине. От неё пахло корвалолом и старой бумагой. Она не смотрела в глаза невестке, она смотрела на сумку, проверяя, не задела ли та обои.
— Пусть идет, Алеша, — проскрипела она. — Я тебе говорила еще полгода назад: не пара она нам. Слишком много гонора, слишком мало толка. Грязь не видит, готовит без души, уважения к старшим — ноль. Зачем тебе такая обуза? Найдем тебе нормальную, из хорошей семьи, которая знает цену порядку.
Марина смотрела на эту женщину и вдруг почувствовала странное, неожиданное чувство. Это была не ненависть. Это была жалость. Глубокая, пронзительная жалость к человеку, который добровольно замуровал себя в склепе из стерильного кафеля и правил. Вся жизнь этой женщины свелась к войне с пылью и контролю над великовозрастным сыном, который так и не стал мужчиной.
— Вы правы, Анна Петровна, — спокойно сказала Марина. — Я вам не пара. Я живая. А у вас здесь… музей восковых фигур.
Она полезла в карман джинсовки и достала связку ключей. Металлический брелок звякнул в тишине. Марина протянула руку, собираясь положить их на полированную тумбочку у зеркала.
— Не бросай! — взвизгнула свекровь, и в её голосе прорезался настоящий ужас. — Поцарапаешь полировку! Салфетку подстели!
Марина замерла. Её рука с ключами зависла в сантиметре от поверхности. Она посмотрела на тумбочку, на ключи, потом на перекошенное лицо свекрови и растерянного мужа. И просто разжала пальцы.
Ключи упали. Громко, звонко, с отчетливым звуком удара металла о лакированное дерево. Этот звук был похож на финальный гонг. Свекровь ахнула, хватаясь за сердце, и бросилась к тумбочке, словно Марина плеснула туда кислотой.
— Ты что наделала?! Варварка! Леша, ты видел?! Она же специально!
— Видел, мам, видел! — поддакнул Алексей, пятясь назад. — Она ненормальная!
Марина уже не слушала. Она открыла входную дверь. В лицо ударил прохладный, сырой воздух подъезда. Он пах табачным дымом, чьей-то жареной картошкой и мокрой штукатуркой. Для Марины это был запах свободы. Запах настоящей, несовершенной жизни.
— Прощайте, — сказала она, не оборачиваясь. — Счастья вам в вашем стерильном аду.
Она перешагнула порог. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за её спиной, отрезая её от криков, от запаха хлорки, от бесконечного чувства вины. Она стояла на грязной лестничной клетке, где на подоконнике валялись окурки, а на стене было написано что-то неприличное, и улыбалась. Впервые за полгода она дышала полной грудью. Её руки все еще пахли дешевым мылом, которым она драила пол вчера, но она знала: это выветрится. Всё выветрится.
За дверью квартиры №42 наступила тишина. Алексей и его мать остались одни. Свекровь всё ещё терла тумбочку краем рукава, проверяя, не осталось ли царапины. Убедившись, что поверхность цела, она медленно выпрямилась и повернулась к сыну.
Алексей стоял, прислонившись к стене, чувствуя опустошение и странную, липкую тревогу. Он ожидал, что мама сейчас пожалеет его, скажет, что он молодец, что не поддался на провокации. Приготовит вкусный завтрак. Жизнь вернется в привычное русло.
Анна Петровна внимательно посмотрела на сына. Её взгляд скользнул по его растянутой майке, задержался на небритой щетине и опустился вниз, к носкам. Там, на идеальном паркете, остались едва заметные, но для неё — кричащие следы от его нервного топтания на месте.
— Ну, что застыл? — буднично спросила она, поправляя выбившуюся из пучка седую прядь. В её голосе не было ни капли сочувствия к тому, что у сына только что рухнула семья. Было лишь раздражение прораба, у которого нерадивый рабочий испортил стройматериал. — Праздник закончился, Алеша. Драма окончена.
Алексей моргнул, пытаясь перестроиться. В его голове еще звучали прощальные слова жены, а желудок предательски заурчал, требуя «заедания» стресса. Он попытался улыбнуться матери той самой виновато-просящей улыбкой, которая работала в детстве.
— Мам, слушай… Ну её к черту. Ты права была, не пара она нам. Давай чайку попьем? Может, блинчиков сделаешь? Нервы ни к черту, надо успокоиться.
Анна Петровна медленно подняла на него глаза. В них не было тепла. В них был калькулятор, подсчитывающий убытки.
— Блинчиков? — переспросила она ледяным тоном. — Ты посмотри на пол, Алексей. Посмотри, что вы тут устроили. Пыль подняли до потолка. Следы от ботинок у порога. А в ванной? Я заходила после неё — раковина не протерта насухо.
— Ну так… Маринки же нет, — растерянно пробормотал он. — Потом уберем. Я на работу опаздываю.
Свекровь поджала губы, превратив их в тонкую, жесткую линию.
— «Потом» не существует, сынок. Грязь не ждет. И Марины, чтобы за тобой подтирать, больше нет. Ты же сам хотел, чтобы она ушла? Ты сделал свой выбор.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу и достала то самое ведро и ту самую тряпку из микрофибры, из-за которой начался вчерашний скандал.
— Я — пожилая женщина, у меня давление и артрит, — отчеканила она, протягивая инвентарь сыну. — Я не нанималась обслуживать здорового лося. Хочешь жить в чистоте — учись её поддерживать. Начинай с коридора. Сначала сухая уборка, потом влажная. И чтобы ни одного развода, Алексей. Я проверю.
Алексей отшатнулся, словно ему протянули ядовитую змею.
— Мам, ты чего? Я мужик! Я работаю! Я не буду ползать с тряпкой!
— Ты живешь в моем доме, — тихо, но страшно перебила она. — Ты ешь мою еду. Ты спишь на моих простынях. Пока ты здесь — ты подчиняешься правилам. Или ты думал, что я буду твоей служанкой вместо этой вертихвостки? Нет, мой дорогой. Коммунизм закончился. Бери тряпку.
Алексей смотрел на ведро в её руках. Потом на её непреклонное лицо. И вдруг с ужасающей ясностью понял смысл слов Марины про «соучастника» и «надзирателя». Пока была жена, она служила громоотводом. Она принимала на себя все удары этого безумного перфекционизма. Она была буфером между ним и матерью.
Теперь буфера не было. Они остались вдвоем в этой замкнутой экосистеме. Хищник и жертва. И он, Алексей, к своему ужасу, вовсе не был здесь хищником.
— Но мам… — жалко проскулил он.
— Живо! — рявкнула она тем самым командным голосом, от которого у него с детства холодело внутри. — И чтобы через двадцать минут блестело! А потом пойдешь чистить картошку. Кубиками, Алеша. Ровными кубиками.
Алексей дрожащими руками взял ведро. Оно показалось ему невероятно тяжелым, словно наполненным свинцом. Анна Петровна удовлетворенно кивнула, развернулась и поплыла на кухню, чтобы проинспектировать холодильник и составить для сына новый, строгий график дежурств.
Алексей остался стоять в коридоре. Он опустился на колени перед грязным пятном у порога, макнул тряпку в воду и начал тереть. Взгляд его упал на пустое место на вешалке, где еще пять минут назад висела джинсовка Марины.
В тишине стерильной квартиры, нарушаемой лишь шарканьем тряпки, он вдруг отчетливо понял: Марина не ушла в пустоту. Она ушла в жизнь. А он остался здесь. Замурованный в кафель, отполированный до блеска, одинокий экспонат в музее нереализованных амбиций своей матери.
Он тер пол и чувствовал, как соленая капля пота — или слезы? — катится по щеке. Но он тут же смахнул её плечом. Нельзя, чтобы капало на паркет. Мама заметит. Будет скандал…
