Кристина стояла в прихожей, прижимая к себе сумку с медицинской картой. Внутри что-то дрожало, но она не позволяла этому выйти наружу. Всю дорогу от клиники она репетировала эти слова, прокручивала в голове возможные варианты разговора. В автобусе сидела у окна и смотрела на город, не видя его. Люди входили и выходили, кто-то разговаривал по телефону, кто-то слушал музыку в наушниках. Обычная жизнь текла своим чередом, а у неё внутри всё переворачивалось.
Она подбирала интонацию, старалась найти правильные формулировки. «Мам, я беременна» — слишком резко. «Мама, у меня новость» — слишком неопределённо. «Мне нужно тебе кое-что сказать» — звучит, как перед признанием в преступлении. Кристина перебирала фразы одну за другой, но ни одна не казалась подходящей.
Выйдя из автобуса, она медленно шла по двору. Знакомые скамейки, детская площадка, где она когда-то сама качалась на качелях, старый тополь у подъезда. Всё было таким привычным, что от этой привычности становилось ещё страшнее. Сейчас она поднимется домой и скажет матери то, что изменит всё.
Поднимаясь по лестнице, Кристина считала ступени. Так она делала в детстве, когда боялась темноты в подъезде. Один, два, три, четыре… На каждом пролёте останавливалась, делала вдох, продолжала подъём. У двери квартиры постояла несколько секунд, слушая, как за стеной гремит посуда — мать готовила ужин.
Достала ключи, открыла дверь. Теперь, когда мать смотрела на неё из кухни с вопросом в глазах, все заготовленные фразы куда-то улетучились.
— Мам, мне нужно с тобой поговорить, — голос прозвучал ровнее, чем Кристина ожидала.
Надежда Сергеевна вытерла руки полотенцем — тем самым, с вышитыми васильками, которое висело на кухне уже лет двадцать. Она внимательно посмотрела на дочь, будто пытаясь прочитать по лицу, о чём пойдёт речь. Потом прошла в гостиную. Села в своё привычное кресло у окна — то самое, которое стояло здесь ещё с советских времён и которое она не меняла, несмотря на протёртую обивку. Это кресло было свидетелем всей их жизни вдвоём: здесь мать качала маленькую Кристину, читала ей книжки, здесь же сидела, когда узнала о смерти мужа.
— Что случилось? — спросила мать, внимательно всматриваясь в лицо дочери. В её голосе уже звучала тревога.
Кристина присела на край дивана. Пальцы сжимали ручку сумки так сильно, что костяшки побелели. Она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Сделала глубокий вдох, задержала дыхание на секунду.
— Я беременна.
Тишина растянулась на несколько секунд. Надежда Сергеевна замерла, будто не до конца поняла услышанное. Она моргнула раз, второй. Потом лицо её стремительно побледнело, а следом — налилось краской. Скулы напряглись так, что стали видны желваки. Руки, лежавшие на подлокотниках, сжались в кулаки.
— Что ты сказала? — голос матери прозвучал глухо.
— Я беременна. Четырнадцать недель, — повторила Кристина спокойно, без дрожи, без оправданий. Она решила для себя: что бы ни случилось, она не будет извиняться за свой выбор.
Надежда Сергеевна медленно встала с кресла. Руки её дрожали. Она прошлась к окну, затем резко обернулась.
— И кто отец? — вопрос прозвучал резко, почти с надеждой, что сейчас дочь назовёт имя, и всё встанет на свои места.
— Это неважно.
— Как это неважно?! — мать повысила голос. — Ты что, с ума сошла? Где он? Почему его здесь нет?
— Потому что он не хочет ребёнка, — Кристина произнесла это так же ровно, как и всё остальное. — А я хочу.
Лицо Надежды Сергеевны исказилось. Она схватилась за спинку стула, будто ей нужна была опора. Пальцы побелели от силы, с которой она сжимала дерево.
— Позор, — выдохнула она тихо, почти шёпотом. Потом громче: — Позор! Ты понимаешь, что ты наделала? Позор на всю оставшуюся жизнь!
Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Кристина ждала чего угодно — слёз, вопросов, может быть, даже обвинений. Но не этого. Не слова «позор», произнесённого так, будто речь шла не о внуке, а о преступлении. Будто дочь совершила что-то настолько ужасное, что теперь всей семье придётся нести этот крест.
— Мам, мне двадцать восемь лет, — Кристина старалась говорить спокойно. — Я не подросток. Я работаю, у меня есть деньги, есть профессия. Я справлюсь с этим.
— Справишься? — мать резко подняла голову, в глазах сверкнуло что-то острое. — Справишься? Ты думаешь, это так просто? Одна, без мужа? Ты хоть понимаешь, что скажут люди? Что скажет Вера Петровна из седьмой квартиры? Что скажет Людмила с третьего этажа? Что я им скажу на лестнице, когда они начнут спрашивать?
Надежда Сергеевна начала ходить по комнате широкими, размашистыми шагами, почти круговыми. Она двигалась так, словно пыталась убежать от чего-то невидимого, отгоняла чужую беду, которая вдруг ворвалась в её размеренную, выстроенную годами жизнь. Мимо окна, мимо шкафа, мимо телевизора — по одному и тому же маршруту, раз за разом.
— Люди? — Кристина нахмурилась. — Какие люди, мам? Соседи? Подруги из твоего хора?
— Да, соседи! Подруги! Все! — мать остановилась и впилась взглядом в дочь. — Ты не думала, как мне после этого в глаза смотреть? Как я теперь на улицу выйду? Что я скажу Вере Петровне? Что Людмиле?
Кристина медленно встала. Её лицо стало жёстче.
— Значит, дело не во мне. И не в ребёнке. Дело в том, что тебе стыдно.
— Ещё бы мне не было стыдно! — голос Надежды Сергеевны сорвался на крик. — В подоле принесла — позор мне на старости лет! Я тебя одна растила, всю себя положила, чтобы ты выучилась, чтобы у тебя всё было! А ты? Ты так со мной?!
Мать схватилась за голову обеими руками, будто её пронзила острая физическая боль. Качнулась из стороны в сторону. Потом резко, рывком, развернулась и направилась к коридору. Кристина услышала, как открылась дверь её комнаты, затем раздался громкий звук — что-то тяжёлое упало на пол с глухим ударом.
Она поднялась с дивана и вышла в коридор. Увидела, как мать тянет за ручку старый серый чемодан, который хранился на антресолях. Тот самый чемодан, с которым они когда-то ездили на юг, когда Кристине было десять лет. Потом он долго пылился наверху, ненужный, забытый.
— Мама, что ты делаешь? — Кристина почувствовала, как внутри начинает подниматься холодная тревога, расползаться по телу.
— Собирайся, — коротко бросила Надежда Сергеевна, не поднимая глаз. Голос звучал твёрдо, без дрожи.
— Куда собираться?
— Отсюда. Это моя квартира. Я здесь хозяйка. Я её получила ещё при Союзе, я одна за неё платила все эти годы. И я не позволю тебе опозорить меня перед всем домом! Не позволю стать посмешищем!
Чемодан с глухим стуком упал на пол прихожей, подняв облачко пыли. Надежда Сергеевна расстегнула замки, распахнула его, затем решительным шагом зашла в комнату дочери. Открыла шкаф и начала выдергивать вещи с вешалок. Кофты, джинсы, платья — всё летело в чемодан беспорядочной кучей, комкаясь, сминаясь. Мать не складывала, не сортировала, просто швыряла одну вещь за другой, будто хотела поскорее избавиться от всего, что напоминало о дочери.
Кристина стояла в дверях, наблюдая за этим. Внутри неё что-то оборвалось. Не с болью, не с воем — просто тихо отпустило, как рвётся натянутая до предела нить. Она поняла, что мать не остановится. Что гнев Надежды Сергеевны сейчас важнее всего — важнее дочери, важнее будущего внука, важнее здравого смысла. Важнее любви, которая, казалось, должна была связывать их.
— Мам, остановись, — сказала Кристина тихо.
— Не смей мне указывать! — мать обернулась, её лицо было искажено яростью. — Ты уже всё решила за меня! Решила, что я буду терпеть этот позор! Ну, нет! Не будет такого!
Квартира принадлежала Надежде Сергеевне. Это был факт, о котором она напоминала дочери при каждом удобном случае. Когда Кристина хотела переклеить обои в своей комнате — «это моя квартира, я решаю». Когда просила разрешения пригласить друзей на день рождения — «это мой дом, не забывай». Когда пыталась поставить свой телевизор в гостиную — «здесь всё моё, не трогай». И сейчас это право собственности превратилось в оружие.
Надежда Сергеевна закрыла чемодан, застегнула замки и с усилием потянула его к входной двери. Ручка скрипнула, дверь распахнулась, и чемодан глухо ударился о бетон лестничной площадки. Звук эхом разнёсся по подъезду.
Кристина замерла на секунду. Она смотрела на мать широко раскрытыми глазами, будто не до конца верила в происходящее. Надежда Сергеевна стояла на пороге, тяжело дыша, и не отводила взгляда.
— Вот и иди. Иди к своему… к тому, кто тебя… — мать не договорила, махнула рукой.
Кристина медленно кивнула. Она прошла мимо матери, вышла на лестничную площадку и присела рядом с чемоданом. Открыла его, посмотрела на содержимое. Вещи были скомканы, кое-что даже вывалилось на пол. Она аккуратно собрала всё обратно, расправила кофту, которую мать бросила первой, и снова закрыла молнию.
Затем Кристина выпрямилась, взяла чемодан за ручку и посмотрела на мать. Надежда Сергеевна стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её лицо было каменным.
— Мам, я тебя понимаю, — произнесла Кристина спокойно. — Ты боишься. Боишься, что скажут люди, боишься, что тебя осудят. Но это моя жизнь. И мой ребёнок. Я его рожу, потому что это моё решение. И это не позор. Позором было бы отказаться от него, потому что кому-то неудобно.
— Не смей меня учить жизни! — голос матери дрогнул, но она всё ещё держалась.
— Я не учу. Я просто говорю, как есть.
Кристина достала телефон из кармана и начала листать контакты. Нашла имя подруги — Светы, с которой они дружили ещё со студенческих лет. Нажала на кнопку вызова.
— Привет, Свет, — голос Кристины был на удивление ровным. — У меня тут… ситуация. Могу я переночевать у тебя? На несколько дней, пока не найду, где остановиться.
Света, не задавая лишних вопросов, сразу согласилась. Она всегда была такой — понимала с полуслова, не лезла в душу, но всегда протягивала руку, когда это было нужно.
— Спасибо. Буду через час, — Кристина убрала телефон и снова посмотрела на мать.
Надежда Сергеевна стояла на том же месте. Руки её дрожали, губы были плотно сжаты. В глазах мелькнуло что-то — может быть, сожаление, а может, просто усталость. Но она не отступила. Не сказала «останься». Не сделала ни одного шага навстречу.
Кристина подняла чемодан и начала спускаться по лестнице. На втором этаже она остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Вдохнула глубоко, задержала дыхание, затем медленно выдохнула. Будто фиксировала этот момент, запечатывала его в памяти. Это был последний раз, когда она уходила из дома как дочь. Теперь она становилась кем-то другим. Матерью. Человеком, который принимает решения и несёт за них ответственность.
За дверью квартиры ещё слышались резкие слова. Надежда Сергеевна кричала что-то о том, как она старалась, как вкладывала душу, как надеялась. Но Кристина уже не оборачивалась. Она подняла чемодан, вышла из подъезда и остановилась на крыльце, глядя на улицу.
Вечерело. Фонари начинали зажигаться один за другим. Люди шли мимо — кто-то с работы, кто-то за покупками, кто-то просто гулял. Обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.
Кристина села на скамейку рядом с подъездом и положила руку на живот. Под ладонью ещё ничего не чувствовалось — слишком маленький срок. Но она знала, что там, внутри, начинается новая жизнь. Её жизнь. Не матери, не соседей, не общественного мнения. Её.
Она вспомнила, как узнала о беременности. Две полоски на тесте, которые она увидела рано утром, ещё даже не позавтракав. Первая мысль была — паника. Вторая — растерянность. А потом пришло что-то другое. Спокойствие. Уверенность. Она поняла, что хочет этого ребёнка. Несмотря ни на что.
Роман с Андреем закончился быстро и некрасиво. Они встречались всего четыре месяца. Он работал в соседнем отделе, часто заходил к ним по рабочим вопросам. Высокий, улыбчивый, с лёгким чувством юмора. Кристине нравилось с ним общаться. Потом были совместные обеды, прогулки после работы, кино по выходным. Всё складывалось естественно и легко, без давления, без обязательств.
Когда Кристина сказала ему о беременности, они сидели в его машине. Вечер, сумерки, за окном мелькали фонари. Она произнесла эти слова спокойно, как сообщение о погоде. Андрей сначала просто смотрел на неё, не моргая. Потом побледнел, отвёл глаза в сторону, посмотрел в лобовое стекло.
— Я не готов, — сказал он после долгой паузы. — Просто не готов ко всему этому.
— К чему именно? — спросила Кристина, хотя уже понимала ответ.
— К ответственности. К семье. К ребёнку. Я думал, что мы просто… ну, встречаемся. Хорошо проводим время. А это… это слишком серьёзно.
Он достал бумажник, отсчитал несколько купюр.
— Вот. На процедуру. Если что-то не хватит — скажи, добавлю.
Кристина молча посмотрела на деньги. Потом на него.
— Оставь себе, — сказала она, открывая дверь машины.
— Подожди, ты куда?
— Домой. Мне нечего здесь делать.
Она вышла и пошла по улице, не оборачиваясь. Андрей не поехал за ней, не позвонил потом. Просто исчез из её жизни так же внезапно, как и появился. Кристина не стала его удерживать. Она поняла, что человек, который так легко отказывается от своего ребёнка, не заслуживает даже разговора. Даже злости на него не было. Просто пустота и понимание, что она одна. Но это «одна» не пугало. Наоборот, давало какую-то внутреннюю силу.
Но мать… Мать она надеялась понять. Надеялась, что Надежда Сергеевна, которая сама растила дочь одна после смерти мужа, которая знала, как это — тянуть ребёнка без помощи, поймёт, поддержит, протянет руку. Не отвернётся в тот момент, когда это так важно. Но вместо поддержки она получила позор. Вместо объятий — выброшенный на лестницу чемодан.
Кристина достала телефон и набрала сообщение Свете: «Еду. Спасибо, что не спрашиваешь лишнего». Света ответила почти сразу: «Всегда рада. Жду».
Кристина вызвала такси, подождала несколько минут и села в машину. Водитель посмотрел на чемодан, но ничего не спросил. Молча тронулся с места.
Пока машина ехала по вечернему городу, Кристина смотрела в окно. Мимо проплывали дома, магазины, остановки. Всё было таким привычным и одновременно чужим. Будто она смотрела на знакомые места в первый раз.
Она подумала о том, что будет дальше. Нужно будет искать жильё — снять квартиру, однокомнатную, пусть небольшую, но свою. Копить деньги, готовиться к родам, покупать вещи для малыша. Всё это пугало, но не останавливало. Наоборот, давало какую-то странную силу.
Когда она думала о том, как мать назвала её позором, внутри начинало гореть. Не от обиды — от несогласия. Кристина не считала себя позором. Она не сделала ничего преступного. Она просто решила стать матерью. И если для кого-то это было стыдно, то это была их проблема, а не её.
Света встретила её у дверей с объятиями и без вопросов. Просто молча провела в комнату, помогла раздеться, поставила чайник.
— Спасибо, — выдохнула Кристина, садясь на диван.
— Не за что, — Света присела рядом. — Хочешь говорить?
— Не знаю, — Кристина пожала плечами. — Наверное, нет. Просто… мать выгнала. Сказала, что я позор.
Света нахмурилась.
— Из-за беременности?
— Из-за того, что нет мужа. Она боится, что скажут соседи.
— Это её проблемы, Крис. Не твои.
— Я знаю. Но всё равно больно.
Света кивнула, обняла подругу за плечи.
— Побудь здесь, сколько нужно. Не торопись.
Кристина благодарно улыбнулась. Впервые за весь день она почувствовала, что не одна. Что есть люди, которые не осуждают, не отворачиваются, а просто принимают.
Следующие несколько дней Кристина провела в поисках квартиры. Она просматривала десятки объявлений в интернете, звонила хозяевам, договаривалась о просмотрах. Ездила из одного конца города в другой, смотрела разные варианты.
Первая квартира оказалась в старом доме с облупившимися стенами в подъезде. Хозяин, пожилой мужчина, долго рассказывал о том, какие хорошие соседи, как тихо во дворе. Но когда открыл дверь, Кристина увидела крошечную комнату с окном во двор-колодец, где даже днём царил полумрак.
Вторая квартира была просторнее, но пахла сыростью. На потолке в углу расползалось жёлтое пятно — следы протечки. Хозяйка заверяла, что сверху уже всё починили, но Кристина не рискнула.
Третья, четвёртая, пятая — каждая была не той. То слишком дорого, то слишком далеко от работы, то просто что-то не нравилось на интуитивном уровне.
Она объехала с десяток вариантов, устала, начала сомневаться, пока не нашла подходящий — маленькую однушку на окраине города. Недорогую, но чистую, с новым ремонтом и приличными соседями. Дом был панельный, девятиэтажный, обычный. Квартира на четвёртом этаже, окна выходили на тихий двор с детской площадкой.
Хозяйка, пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, встретила её в прихожей. Провела по комнатам, показала кухню, ванную. Всё было простое, но аккуратное. Светлые стены, ламинат на полу, новая сантехника.
— Одна будешь жить? — спросила хозяйка, внимательно посмотрев на Кристину.
— Со временем — с ребёнком, — честно ответила Кристина. Она решила не скрывать. Если откажут — значит, не судьба.
Женщина задумалась, прищурилась, посмотрела в окно. Помолчала несколько секунд. Потом кивнула.
— Ладно. Главное, чтобы вовремя платила и порядок соблюдала. У меня внуки есть, я понимаю, как с детьми бывает. Только шуметь сильно не надо, соседи снизу пожилые.
Кристина выдохнула с облегчением. Руки, которые были напряжены всё это время, расслабились. Она подписала договор в тот же день, перевела деньги за первый месяц и залог. Получила ключи, тяжёлые, на простой металлической связке.
За окном начиналась осень. Листья на деревьях желтели, становились багряными, срывались с веток и кружились в воздухе. Ветер становился холоднее, по утрам на стёклах оседала роса. Кристина сидела на подоконнике своей новой квартиры, поджав ноги, обнимая кружку с чаем, и смотрела на улицу. Внизу, во дворе, дети играли в футбол, кто-то катался на велосипеде, бабушки сидели на скамейках и обсуждали что-то своё.
Она думала о том, что через несколько месяцев здесь будет не просто она, а они вдвоём. Мать и ребёнок. Маленький человек, который будет зависеть от неё полностью. Которого нужно будет кормить, переодевать, учить ходить, говорить, читать. Который будет плакать по ночам, болеть, требовать внимания. Это пугало, но одновременно наполняло каким-то тёплым предвкушением.
Кристина начала готовиться. Купила книги о беременности и уходе за новорождёнными, читала форумы, смотрела видео. Записалась на курсы для будущих мам, где рассказывали о родах, грудном вскармливании, первых месяцах жизни малыша. Ходила туда одна, среди пар — мужей и жён, которые готовились вместе. Иногда было неловко, но она не показывала этого.
Она начала покупать вещи. Сначала самое необходимое — пелёнки, распашонки, ползунки. Потом кроватку, небольшую, белую, с мягкими бортиками. Коляску выбирала долго, сравнивала модели, читала отзывы. В итоге взяла простую, но надёжную, серо-голубую. Каждая покупка делала будущее реальнее.
Она не знала, будет ли мальчик или девочка. Врач предлагал узнать на УЗИ, но Кристина отказалась. Хотела, чтобы это осталось сюрпризом. Не знала, на кого он или она будет похож. Но она точно знала одно — этот ребёнок будет любим. Любим не потому, что так положено, не потому, что так принято, а потому, что она хотела его. Хотела, несмотря на все сложности, несмотря на осуждение, несмотря на то, что пришлось уйти из дома.
Иногда, поздно вечером, когда за окном гасли последние огни и город засыпал, Кристина думала о матери. Интересовалась, что сейчас делает Надежда Сергеевна. Сидит ли она в своём кресле у окна, смотрит ли телевизор, разговаривает ли с соседками о погоде, о ценах, о новостях. Жалеет ли о том, что выгнала дочь. Вспоминает ли о ней вообще.
Были моменты, когда хотелось набрать номер, услышать голос, просто поговорить. Но потом вспоминалось, как мать стояла на пороге с каменным лицом, как швыряла вещи в чемодан, как кричала про позор. И желание звонить пропадало.
Однажды, через месяц после того случая, Кристина набрала номер матери. Просто так, без причины. Телефон долго гудел, а потом раздался знакомый голос:
— Алло?
— Привет, мам.
Молчание. Долгое, тягучее.
— Зачем звонишь? — голос Надежды Сергеевны был холодным.
— Просто хотела узнать, как ты.
— Всё нормально. А у тебя?
— Тоже нормально. Нашла квартиру, перевезла вещи.
Снова тишина.
— И что ты хочешь услышать? — спросила мать.
— Ничего, мам. Просто хотела поговорить.
— Мне не о чем с тобой говорить.
И связь оборвалась.
Кристина медленно положила телефон на стол. Внутри что-то сжалось, но не больно. Просто… пусто. Она поняла, что мать не готова принять её выбор. И, возможно, не будет готова никогда.
Но это был её выбор, а не матери. И она имела право на него.
В тот момент стало окончательно ясно: когда дом становится местом унижения, даже подъезд кажется честнее. Когда семья начинает судить вместо того, чтобы поддерживать, даже улица оказывается более безопасной. И решение родить ребёнка не превращается в позор только потому, что кому-то страшно за свою репутацию.
Кристина положила руку на живот и закрыла глаза. Впереди было много неизвестности, много трудностей, много вопросов без ответов. Но она была готова. Готова идти дальше, готова быть той матерью, которой не смогла стать её собственная. Готова любить, несмотря ни на что.
И этого было достаточно.
