— Тебе вечно всё не так: суп пересолен, рубашка не так поглажена! Я для тебя просто бесплатная домработница! А Саша ценит меня и говорит комплименты! Я ухожу туда, где я буду женщиной, а не половой тряпкой! Хватит с меня твоих унижений! — плакала жена, прижимая к себе сумку.
Марина стояла в дверном проеме кухни, вцепившись в ручки старой спортивной сумки так, что костяшки пальцев побелели, напоминая оголенные кости. На ней было драповое пальто, застегнутое на все пуговицы, хотя в квартире, благодаря стараниям коммунальщиков, стояла тропическая жара. Пот тонкой струйкой стекал по виску, щекоча кожу, но она не смела разжать руки, чтобы вытереть его. Ей казалось, что если она отпустит эту сумку хоть на секунду, то вся её решимость рассыплется в прах, и она снова станет той безмолвной мебелью, которой была последние семь лет брака.
Алексей даже не повернул головы. Он сидел к ней полубоком, широко расставив ноги под хлипким столом, и методично, с размеренностью гидравлического пресса, пережевывал ужин. Звук его челюстей — влажный, чавкающий — заполнял собой всё пространство тесной шестиметровой кухни, перекрывая гудение старого холодильника «Саратов». Он специально ел громко, с открытым ртом. Это был его способ показать, что её истерика, её слезы и её «бунт» значат для него меньше, чем кусок жилистой говядины в тарелке.
— Саша, значит, — наконец произнес он, не прекращая жевать. Голос его звучал глухо и тяжело, как перекатывающиеся булыжники. — Это тот, с третьего этажа? У которого «Лада» гнилая и глаза вечно бегают, как у побитой собаки?
Алексей подцепил алюминиевой вилкой кусок вареной моркови, брезгливо осмотрел его на свету тусклой лампочки и с отвращением швырнул обратно в тарелку. Жирные оранжевые брызги разлетелись по затертой клеенке, но он даже не поморщился.
— Он не собака, — голос Марины дрогнул, сорвавшись на визг, но она тут же набрала воздуха в грудь, пытаясь говорить тверже. — Он человек, Леша. Живой человек. Он видит, как я выгляжу. Он заметил, что я перекрасилась в каштан. А ты? Ты хоть раз посмотрел на меня за этот месяц не как на неисправную микроволновку, которая плохо греет?
Алексей с шумом втянул воздух носом, прочищая носоглотку, и наконец соизволил повернуться к ней. В его тяжелом взгляде не было ни ревности, ни злости, ни страха потери. Там плескалось лишь скучающее раздражение хозяина, у которого вдруг заговорила табуретка. Его лицо, одутловатое, с сеткой красных прожилок на щеках, выражало лишь усталость от чужой непроходимой глупости.
— Комплименты он тебе говорит, — Алексей усмехнулся, и застрявший между передними зубами кусочек укропа сделал эту усмешку особенно мерзкой. — А знаешь, почему, Марин? Потому что ему от тебя нужно только одно. Доступное мясо. Бесплатное обслуживание. Ты думаешь, он оценит твой борщ? Кстати, он сегодня — чистые помои. Мясо жесткое, как подметка кирзового сапога. Ты опять решила скроить и купила обрезки для собак?
— Я купила то, на что ты дал деньги! — выкрикнула Марина, делая крохотный шаг назад, в спасительную тень коридора. Ей физически было необходимо увеличить дистанцию. Запах разогретого супа, смешанный с кислым запахом пота мужа и застарелым духом табака, вызывал у неё приступ тошноты. — Ты выдаешь мне три тысячи на неделю! На всё! На продукты, на порошок, на прокладки! Саша сказал, что это экономическое насилие. Что так нельзя жить нормальным людям.
Алексей медленно положил вилку на стол. Звон дешевого металла о край тарелки прозвучал в тишине кухни как выстрел стартового пистолета. Он вытер губы ладонью, размазывая жир по небритому подбородку, и посмотрел на жену так, словно видел её впервые — как какое-то неприятное насекомое.
— Саша сказал, — передразнил он её тонким, издевательским голосом, кривляясь. — А Саша не сказал, кто будет его кормить, когда он поймет, что ты — пустышка? Ты же пустая, Марин. У тебя в голове — скидки в «Пятерочке» да тупые сериалы по второму каналу. О чем с тобой говорить? О погоде? Я тебя терплю. Я тебя содержу. Квартира чья? Моя. Ремонт кто делал? Я. А ты решила, что твоя промежность вдруг стала золотой, раз сосед-неудачник на неё позарился?
Марина почувствовала, как к горлу подступает горький ком. Это были не слезы, это была желчь. Обида, копившаяся годами, превратилась в горячую лаву, сжигающую остатки страха.
— Я ухожу, Леша. Прямо сейчас. Он ждет меня внизу, у подъезда. Я больше не буду это слушать. Ешь сам свой суп. Стирай сам свои вонючие носки. Я не прислуга и не рабыня.
Она резко развернулась, чтобы идти к входной двери. Подошвы её осенних ботинок скрипнули по старому линолеуму. Этот звук стал спусковым крючком. Стул на кухне с противным скрежетом отъехал назад. Тяжелые, шаркающие шаги Алексея зазвучали за спиной — неторопливо, но неотвратимо. Он не бежал. Он знал, что в этой квартире, пропитанной его запахом и его правилами, бежать ей некуда.
— Стоять, — сказал он спокойно, но от этого ледяного тона у Марины похолодело между лопаток, а ноги стали ватными. — Ты никуда не пойдешь с этой сумкой. Сумку я покупал. И пальто я покупал. Ты думаешь, можно просто так взять моё имущество и унести к другому мужику?
Марина замерла. До входной двери оставалось всего три метра, но воздух в коридоре вдруг стал плотным, как бетон. Она поняла, что разговор окончен. Началось что-то другое, страшное и необратимое.
Алексей подошел к ней вплотную, грубо нарушая последнее пространство безопасности. От него пахло дешевым майонезом, кислым потом и той специфической, тяжелой мужской затхлостью, которая появляется у людей, уверенных, что мир вращается исключительно вокруг их желаний. Он не стал вырывать сумку сразу. Вместо этого он медленно, демонстративно протянул руку и брезгливо, двумя пальцами, потрогал воротник её пальто, словно проверял качество шерсти на рынке перед покупкой, выискивая скрытый брак.
— Снимай, — сказал он ровным, будничным тоном, в котором не было и намека на просьбу — только приказ, не подлежащий обсуждению. — Это пальто стоило пятнадцать тысяч. Я отлично помню, как мы его выбирали два года назад. Ты тогда ныла, что тебе холодно в старом пуховике, что ты мерзнешь на остановке, пока ждешь свой троллейбус. Я достал деньги. Я заплатил. А теперь ты в моей вещи, купленной на мои, заработанные потом и нервами средства, собралась греть другого мужика?
Марина вжалась спиной в холодную стену коридора. Металлические крючки вешалки больно впились в лопатки через плотную ткань, но она не смела пошевелиться, словно любое движение могло спровоцировать взрыв. Взгляд мужа скользил по ней — липкий, оценивающий, сдирающий кожу слой за слоем, превращающий её из живого человека в инвентарный номер с истекшим сроком годности.
— Леша, дай мне пройти, — прошептала она, стараясь не смотреть ему в глаза, сфокусировав взгляд на его дергающемся кадыке. — Я все верну. Пальто, сапоги… Потом. Когда устроюсь. Я переведу тебе деньги на карту, клянусь. Только выпусти меня сейчас, пожалуйста.
Алексей рассмеялся. Это был не веселый смех, а короткий, лающий звук, от которого в жилах стыла кровь. Он уперся одной рукой в стену над её головой, перекрывая путь к спасительной двери, превращая узкий коридор в тупик. Другой рукой он грубо схватил её за подбородок, сжимая щеки так сильно, что рот невольно приоткрылся, заставляя её поднять лицо. Его пальцы были жесткими, шершавыми, пахнущими табаком и въевшимся металлом.
— Вернешь? — переспросил он, склоняясь к самому её лицу и обдавая несвежим дыханием. — Чем ты вернешь, убогая? Ты же ноль без палочки. Пустое место. Ты работаешь в своей библиотеке за жалкие копейки, которых не хватает даже на коммуналку. Ты — паразит, Марин. Обычный бытовой паразит. Ты семь лет жила на моем теле, сосала мои ресурсы, а теперь, когда я тебя откормил, одел, обул, ты решила переползти на другого донора?
Он сжал её челюсть сильнее. Боль прострелила десны, на глазах выступили невольные слезы, но Марина терпела, боясь, что любой звук, любой стон спровоцирует удар. Она видела в его зрачках свое отражение — искаженное, жалкое, перекошенное страхом.
— Посмотри на себя, — продолжал он, и в его голосе зазвучало искреннее, глубокое отвращение, смешанное с жалостью вивисектора к подопытной мыши. — Кому ты нужна, кроме меня? Тебе тридцать восемь, Марина. У тебя морщины вокруг глаз, как трещины на старом, разбитом асфальте. У тебя грудь висит, задница рыхлая, целлюлит даже через джинсы просвечивает. Ты думаешь, этот твой Саша слепой? Или идиот?
— Он любит меня… — с трудом выдавила она сквозь сжатые пальцы мужа, чувствуя солоноватый вкус крови на прикушенной губе. — Он говорит, что я красивая. Что я живая.
Алексей резко отпустил её лицо, словно испачкался о что-то липкое, и вытер руку о штаны. Он выпрямился во весь рост, нависая над ней, как бетонная плита.
— Любит? — он смачно сплюнул на пол, прямо на чистый ламинат у её ног. Вязкая слюна шлепнулась о дерево с мерзким звуком, поставив жирную точку в её наивных надеждах. — Ты путаешь любовь с желанием попользоваться чужим имуществом, пока хозяин не видит. Саша твой — обычный падальщик. Он видит бабу в соку, у которой муж на работе пашет, и думает: «О, халява». Ему не нужны твои проблемы, твои варикозные вены, твоё нытье про маму. Ему нужно просто сунуть и побежать дальше. А ты уши развесила. «Красивая»… Да он это каждой второй продавщице в ларьке говорит, чтобы ему сигареты в долг дали.
Марина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Страх на секунду уступил место слепой ярости. Она дернулась в сторону, пытаясь проскользнуть у него под рукой к замку двери. Её пальцы коснулись холодного металла ручки, она даже успела нажать на неё, услышав щелчок язычка.
— Не сметь! — рявкнул Алексей.
Его реакция была мгновенной. Он не ударил, нет. Он просто всем весом навалился на дверь, захлопывая её с такой силой, что штукатурка с косяка посыпалась Марине на плечи. Затем он схватил её за лацканы пальто и с силой встряхнул, так, что её голова мотнулась, а зубы лязгнули друг о друга. Сумка выпала из ослабевших рук и глухо ударилась об пол.
— Куда ты собралась? — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной от бешенства. — Я не разрешал тебе уходить. Ты выйдешь отсюда только тогда, когда я скажу. И в том виде, в каком я скажу. Хочешь к Саше? Пожалуйста! Но только голой. Снимай шмотки! Живо! Пусть весь подъезд посмотрит, на что твой любовник позарился. Пусть увидят твое обвисшее тело. Давай!
Он рванул пальто за воротник так, что пуговицы с треском отлетели и застучали по полу, как мелкая дробь. Ткань затрещала. Марина вскрикнула, пытаясь перехватить его руки, но он был намного сильнее. Это была уже не ссора супругов. Это была борьба хозяина с взбесившейся вещью. Алексей не видел перед собой жену. Он видел кусок своей собственности, который посмел обрести волю.
— Ты — моя, — рычал он, вдавливая её плечами в стену так, что дышать стало нечем. — Бракованная, старая, бестолковая, но моя. Я вложил в тебя семь лет жизни. Я кормил тебя, поил, терпел твои тупые выходки. И я не позволю какой-то шлюхе просто так взять и уйти к соседу, прихватив мои инвестиции. Ты останешься здесь. И ты будешь делать то, что я скажу.
Марина смотрела в его налитые кровью глаза и понимала: разговоры кончились. Логика, доводы, мольбы — всё это осталось в прошлой жизни, пять минут назад. Сейчас в узком коридоре был только зверь, чью территорию нарушили, и жертва, которая слишком поздно поняла, что клетка захлопнулась. Он не выпустит её. Не потому что любит, а потому что «моё» для него важнее, чем «живое».
Внезапная, резкая трель дверного звонка разрезала густой, наэлектризованный воздух коридора, словно скальпель нарыва. Звук был настойчивым, длинным, не отпускающим кнопку — так звонят не гости, так звонит беда или спасение. Алексей замер. Его тяжелые руки, сжимавшие лацканы её пальто, на секунду ослабили хватку. Гримаса бешенства на его лице медленно, тягуче трансформировалась в торжествующую, злую ухмылку. Он словно только этого и ждал: зрителя для своего спектакля, свидетеля его безграничной власти.
— А вот и принц на гнилом коне, — прошептал он с ядовитым весельем, и от этого шепота у Марины волосы зашевелились на затылке. — Отлично. Просто замечательно. Сейчас мы устроим очную ставку. Я хочу посмотреть, как он будет забирать тебя — оборванную, ревущую, жалкую.
Он резко оттолкнул Марину к стене, будто она была мешком с мусором, мешающим проходу. Она ударилась плечом о вешалку, но боли не почувствовала — адреналин уже затопил кровь, заглушая все физические ощущения. В голове билась только одна мысль: «Не упасть. Только не упасть». Она видела, как муж, поправляя на ходу майку и расправляя плечи, шагнул к двери. В его походке сквозила уверенность танка, идущего давить пехоту.
Алексей рывком распахнул дверь, готовый обрушить на незваного гостя поток помоев и угроз. Он набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть, но слова застряли в горле.
На пороге стоял Саша. Но не тот «побитый пес», которого рисовало воображение Алексея. Сосед стоял, широко расставив ноги, заслоняя собой тусклый свет лестничной площадки. Он был в старой куртке, руки сжаты в кулаки, но в его позе не было агрессии — только тяжелое, упрямое спокойствие камня. Он не смотрел на Алексея. Его взгляд, цепкий и встревоженный, мгновенно нашел Марину в полумраке коридора. Он увидел оторванные пуговицы, рассыпанные по полу, съехавшее набок пальто, красные пятна на её шее.
— Марин, выходи, — сказал Саша тихо, но в тишине квартиры его голос прозвучал как удар гонга. — Я слышал крики.
Алексей хмыкнул, перегораживая дверной проем своим массивным телом. Он оперся рукой о косяк, демонстрируя бицепс, и склонил голову набок, разглядывая соседа, как диковинное насекомое.
— Слышал он, — протянул Алексей с издевкой. — А ты уши-то не грей, сосед. Здесь семейные дела решаются. И вообще, забирай! Видишь это чучело? — он мотнул головой в сторону жены. — Я с нее, считай, упаковку снял. Пальто-то мое. Хочешь её забрать — забирай голую. Или плати. Пятнадцать штук на бочку, и она твоя. Вместе с потрохами и целлюлитом.
Марина увидела, как побелели костяшки на кулаках Саши. Желваки на его скулах заходили ходуном, но он не сделал шага вперед. Он понимал: драка здесь, в узком коридоре, только раззадорит Алексея, даст ему повод для настоящего насилия.
— Ты не на рынке, Леша, — произнес Саша ледяным тоном, глядя теперь прямо в переносицу мужу. — И она не вещь. Отойди.
— А то что? — Алексей подался вперед, нависая над соседом, обдавая его перегаром агрессии. — Милицию вызовешь? Или ударишь? Давай, попробуй. Я тебя в асфальт закатаю, герой-любовник. Она никуда не пойдет, пока я не разрешу. Это мой дом и моя баба.
В этот момент Марина поняла, что это её единственный шанс. Алексей стоял к ней спиной, увлеченный своим упоением властью, своей уверенностью в безнаказанности. Он забыл о ней как о субъекте, считая её сломленной и неподвижной мебелью. Она посмотрела на спортивную сумку, валявшуюся на полу. Там были вещи. Там была одежда. Но нагнуться за ней — значило потерять драгоценные секунды.
Она сделала выбор.
Марина оттолкнулась от стены. Без сумки. Без шапки. Сжимая в кармане разорванного пальто только паспорт и телефон. Она рванулась вперед, в узкую щель между мужем и дверным косяком.
Алексей, среагировав на движение периферийным зрением, попытался схватить её. Его рука, тяжелая, как кувалда, метнулась к её волосам, но пальцы лишь скользнули по гладкому рукаву.
— Стоять, сука! — взревел он, разворачиваясь.
Но Саша оказался быстрее. Он не стал бить. Он просто резко шагнул вперед, вклиниваясь плечом в проем и жестко толкнул дверь на Алексея. Тяжелое железное полотно с глухим стуком ударило мужа по выставленному колену и плечу, заставив того отшатнуться и взвыть от неожиданности и боли. Этого мгновения хватило.
Марина вылетела на лестничную площадку. Холодный, прокуренный воздух подъезда ударил в лицо, показавшись ей слаще горного ветра. Ноги дрожали, колени подгибались, но она не останавливалась.
— Беги вниз! — крикнул ей Саша, всё ещё удерживая дверь плечом, не давая опомнившемуся Алексею вырваться наружу. — Марин, в машину! Я сейчас!
Из квартиры донесся грохот и отборный мат. Алексей, обезумевший от того, что «вещь» сбежала, бился в дверь с той стороны, пытаясь оттеснить Сашу. Но сосед уперся ногами в щербатый кафель пола, превратившись в живой засов.
Марина не помнила, как пролетела три пролета. Её каблуки стучали по бетону, как пулеметная очередь. Где-то позади слышалась возня и крики, но они удалялись. Она выскочила из подъезда в темный, сырой осенний вечер.
Моросил дождь. Ветер тут же забрался под распахнутое пальто, ледяными пальцами касаясь разгоряченной кожи. Но ей не было холодно. Наоборот, жар, пылающий внутри, требовал этого охлаждения. У подъезда стояла старенькая, побитая жизнью «девятка» Саши. Машина, над которой Алексей смеялся полчаса назад. Сейчас этот кусок ржавого металла казался Марине самым безопасным местом на земле, ковчегом спасения.
Она дернула ручку пассажирской двери, нырнула в салон, пахнущий дешевым ароматизатором «елочка» и бензином, и захлопнула за собой дверь. Тишина салона накрыла её ватным одеялом. Она прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на темные окна своей квартиры на пятом этаже.
Через минуту из подъезда выбежал Саша. Он тяжело дышал, куртка была расстегнута, под глазом наливался свежий кровоподтек, но он улыбался. Не весело, а нервно, с облегчением. Он запрыгнул на водительское сиденье и сразу заблокировал двери.
— Ты как? — спросил он, поворачивая ключ зажигания. Двигатель отозвался натужным, но живым рокотом.
Марина посмотрела на свои пустые руки. У неё не было ничего. Ни одежды, ни косметики, ни той самой сумки, которую она так боялась отпустить. Семь лет жизни остались там, за ободранной дверью. Но впервые за эти годы она чувствовала, как грудная клетка расширяется, впуская воздух полностью, до самого дна легких.
— Я без вещей, Саш, — прошептала она, и губы её дрогнули в улыбке, смешанной со слезами. — Я всё там оставила. Я пустая.
Саша положил свою теплую, широкую ладонь на её ледяную руку.
— Ты не пустая, Марин, — твердо сказал он, включая фары, свет которых прорезал темноту двора. — Ты свободная. А вещи… Вещи — это просто мусор. Главное, что мы тебя вытащили.
Машина тронулась с места, увозя их прочь от дома, который перестал быть домом, и от человека, который перестал быть мужем, превратившись лишь в страшное воспоминание.
Старенькая «девятка» пробиралась сквозь плотный поток вечернего города, оставляя позади район серых панелек, где остались семь лет жизни Марины. Дворники ритмично скрипели по стеклу, смахивая капли осеннего дождя, и этот монотонный звук действовал гипнотически, постепенно замедляя бешеный ритм сердца. В салоне было тепло, печка гудела, наполняя пространство сухим, немного пыльным воздухом, который сейчас казался Марине самым чистым на свете.
Она сидела, сжавшись в комок, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри рассыпающиеся части души. Пальто с оторванными пуговицами распахнулось, открывая домашнюю кофту, но она не спешила запахиваться. Ей было важно чувствовать эту «неправильность» — доказательство того, что привычный порядок вещей, установленный Алексеем, наконец-то сломан.
— Мы едем к моей сестре, — нарушил тишину Саша, не отрывая взгляда от мокрой дороги. Его голос звучал спокойно и буднично, будто они просто возвращались из магазина, а не сбегали с места катастрофы. — У нее «двушка» на другом конце города. Муж в рейсе, дети взрослые. Там тихо. Тебе надо отоспаться и принять душ. А завтра решим, что делать дальше.
Марина повернула голову и посмотрела на его профиль. В тусклом свете уличных фонарей был виден наливающийся синяк под глазом — память о короткой схватке у двери. Ей стало невыносимо стыдно.
— Саш… — голос предательски дрогнул. — У меня ведь правда ничего нет. Ни копейки. Карточки остались в сумке, телефон скоро сядет. Я даже не знаю, как за бензин заплатить. Я тебе только проблемы принесла. Леша… он ведь не успокоится. Он будет искать, будет звонить.
Саша усмехнулся, включил поворотник и плавно перестроился в правый ряд.
— Пусть ищет, — ответил он твердо. — Ты не преступница, чтобы прятаться. Ты свободный человек. Подадим на развод, снимем побои, если надо будет. А насчет денег… Марин, ты думаешь, я тебя спасал, рассчитывая на твои миллионы? Мы взрослые люди. У меня руки есть, у тебя голова на плечах — ты же, черт возьми, лучший библиотекарь в районе, ты сама говорила. Проживем. Не в деньгах счастье, как бы банально это ни звучало сейчас.
Марина отвернулась к окну. За стеклом мелькали витрины магазинов, рекламные щиты, счастливые пары под зонтами. Мир жил своей жизнью, даже не подозревая, что в этой маленькой, дребезжащей машине прямо сейчас происходит чудо перерождения. Она вспомнила слова мужа: «Кому ты нужна? Старая, страшная…». Она подняла руку и коснулась своего лица, ожидая почувствовать под пальцами ту самую «разбитую» кожу, о которой он говорил.
Но пальцы ощутили только тепло и влагу от слез.
— Он говорил, что я уродливая, — тихо произнесла она, словно выпуская яд из организма. — Что на меня никто не посмотрит. Что я — использованный материал.
Саша резко затормозил на светофоре, повернулся к ней и взял её лицо в свои ладони. Его руки были грубыми, мозолистыми, но касались её с такой нежностью, словно она была сделана из хрусталя.
— Посмотри на меня, — потребовал он. — Леша твой — слепой дурак, который привык видеть только ценники, а не людей. Я вижу женщину, которая терпела ад и не сломалась. Я вижу глаза, в которых столько тепла, что можно согреть целый город. Ты красивая, Марин. Не той глянцевой красотой, которая смывается водой, а настоящей. Живой. И теперь эта красота принадлежит только тебе. Не мне, заметь, а тебе.
Загорелся зеленый, сзади кто-то нетерпеливо посигналил. Саша убрал руки и снова взялся за руль, но тепло его ладоней осталось на её щеках, как невидимый щит.
Марина глубоко вздохнула. Впервые за долгие годы воздух не казался спертым. Страх перед будущим никуда не делся — он сидел где-то глубоко в животе холодным комом. Она не знала, где будет жить через месяц, на что покупать еду и как делить имущество с тираном. Но этот страх был другим. Это был страх перед неизвестностью, который испытывает путник перед началом долгой дороги, а не ужас заключенного перед казнью.
Она опустила взгляд на свои колени и увидела, что всё ещё сжимает в руке оторванную пуговицу от пальто. Крупную, дорогую, перламутровую. Символ той «богатой» и «сытой» жизни, которой попрекал её муж. Марина медленно опустила стекло. Холодный ветер ворвался в салон, взъерошив волосы. Она разжала пальцы. Пуговица соскользнула с ладони и исчезла в темноте мокрого асфальта, затерявшись среди грязи и луж.
— Ты чего? — спросил Саша, заметив её движение.
— Выбрасываю мусор, — ответила она и впервые за этот вечер улыбнулась по-настоящему. — Знаешь, а ведь мне совсем не холодно.
Машина свернула в тихий спальный двор, где в окнах горел теплый, желтый свет. Марина поняла: её жизнь не закончилась в тридцать восемь лет. Она только начиналась. И пусть на ней было рваное пальто, а в кармане — пустота, зато рядом сидел человек, который видел в ней не вещь, а живую душу. А это стоило дороже любых мехов и золота.
— Приехали, — сказал Саша, глуша мотор. — Выходи, Марин. Будем жить.
Она открыла дверь и шагнула в дождь, который больше не казался ей ни злым, ни холодным. Это была просто вода, смывающая пыль прошлого, чтобы дать дорогу чему-то новому…
