— Ты запер меня в квартире и забрал ключи, чтобы я не пошла на день рождения сестры? Ты решил, что имеешь право выбирать, с кем мне общаться? Да она единственная, кто видит, в кого ты меня превратил! Открой дверь немедленно, или я вызову МЧС и полицию, и заявлю, что ты меня удерживаешь силой! — визжала Марина, когда Алексей, уже стоя на лестничной клетке, спокойно вставил ключ в замочную скважину.
Алексей даже не обернулся. Его широкая спина в безупречно отглаженном пальто выражала абсолютное, непробиваемое безразличие к её крикам. Он действовал так, словно изолировал буйного пациента в палате, а не запирал собственную жену. Скрежет металла, когда ключ совершал первый оборот, прозвучал в подъезде громче выстрела.
— Не нужно истерик, Марина, соседи услышат, — его голос был ровным, сухим, лишенным каких-либо эмоций. — Ты сейчас не в себе. Посмотри на себя в зеркало: лицо перекошено, косметика поплыла. В таком виде к людям не выходят. Тем более к таким людям, как твоя сестра.
Марина дернула ручку двери на себя, но стальной механизм держал намертво. Она ударила ладонью по холодному полотну, чувствуя, как от боли немеют пальцы. Всего десять минут назад она стояла в прихожей, поправляя подол своего любимого изумрудного платья, и предвкушала вечер в ресторане. Она не видела сестру три месяца — Алексей всегда находил причины, почему поездка невозможна: то у него срочный отчет и нужна помощь, то у неё якобы болит голова, то машина в сервисе. Но сегодня был юбилей, и Марина решила, что пойдет, даже если придется добираться пешком.
Конфликт начался на кухне, буднично, над чашкой остывающего кофе. Алексей, листая ленту новостей в планшете, бросил, не поднимая глаз, что такси он отменил. Когда Марина, опешив, спросила причину, он, наконец, соизволил посмотреть на неё. В этом взгляде не было ярости, только холодное, оценивающее презрение, каким смотрят на испорченную вещь.
— Тебе там нечего делать, — сказал он тогда, отхлебывая кофе. — Твоя сестра и её окружение — это социальное дно. Разведенки, неудачницы, сплетницы. Они завидуют нашему браку, Марина. Они капают тебе на мозги, настраивают против меня. Я не позволю, чтобы моя жена опускалась до их уровня и слушала пьяный бред про то, какой я тиран.
— Ты не тиран, ты больной! — выкрикнула Марина, хватая сумочку с тумбочки. — Я иду к родной сестре! Мне плевать, что ты об этом думаешь!
Она попыталась проскочить к выходу, но Алексей оказался быстрее. Он не бежал, он просто переместился в пространстве, перекрыв своим массивным телом узкий коридор. В его движениях не было суеты, только тяжелая, давящая уверенность хищника, играющего с добычей.
— Дай мне пройти, — процедила Марина, чувствуя, как внутри закипает злая, горячая волна. — Отойди от двери.
— Ты никуда не пойдешь в этом платье, — Алексей кивнул на её глубокое декольте. — Ты выглядишь доступно. Я не для того на тебе женился, чтобы другие мужики пялились на то, что принадлежит мне.
— Принадлежит? Я тебе не вещь, Леша!
Она попыталась оттолкнуть его, уперевшись ладонями в грудь, но это было все равно что толкать бетонную стену. Алексей перехватил её запястья. Не больно, но жестко, фиксируя руки в одной точке.
— Ты ведешь себя как истеричка, — констатировал он. — Это влияние твоей семейки. Я же говорил, они токсичны. Тебе нужно остыть.
Одним рывком он выдернул из её рук небольшую кожаную сумочку. Марина вскрикнула, попыталась вцепиться в ремешок, но Алексей легко отшвырнул её вглубь коридора. Сумка полетела на пол, содержимое с грохотом рассыпалось по паркету: помада, телефон, кошелек и, самое главное, связка ключей с брелоком в виде Эйфелевой башни.
Алексей наклонился. Его лицо оставалось пугающе спокойным. Он методично, не торопясь, поднял ключи.
— Отдай! — Марина бросилась к нему, но он уже открыл входную дверь и шагнул на порог.
— Я делаю это для твоего же блага, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Ты потом мне спасибо скажешь. Посидишь, подумаешь над своим поведением. Вина я тебе не оставлю, а то начнешь звонить подружкам и жаловаться на тяжелую долю.
Дверь захлопнулась прямо перед её носом. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Леша! — Марина заколотила кулаками в дверь. — Леша, ты совсем спятил?! Открой! У меня там сестра ждет!
В ответ раздался лишь звук второго оборота ключа. Верхний замок. Тот самый, который невозможно открыть изнутри без ключа, если он закрыт снаружи. Алексей знал это. Он всё продумал.
— Не трать силы, — глухо донеслось из-за двери. — Телефон у тебя остался, можешь написать сестре, что заболела. Или что муж не пустил — пусть порадуются, какой я плохой. Мне все равно. Я вернусь поздно. Еду закажешь сама, карту я заблокировал, но наличные у тебя вроде были.
Послышались удаляющиеся шаги. Тяжелые, размеренные шаги человека, который уверен в своей абсолютной правоте и безнаказанности. Потом звякнул сигнал вызова лифта. Двери шахты разъехались и съехались, и на этаже воцарилась тишина.
Марина прижалась лбом к холодной металлической поверхности двери. Ярость, которая только что заставляла её кричать и бить посуду, сменилась холодным, липким осознанием. Это был не просто скандал. Это была демонстрация силы. Он не просто не пустил её на праздник. Он показал ей её место. Место комнатной собачки, которую запирают в вольере, когда хозяин уходит по делам.
На телефоне, валяющемся среди рассыпанной косметики, пискнуло входящее сообщение. Марина медленно сползла по стене на пол, взяла гаджет дрожащей рукой. На экране высветилось имя мужа:
«Посиди, подумай о своем поведении. Я хочу, чтобы к моему возвращению ты успокоилась и привела себя в порядок. Мы поговорим, когда ты станешь прежней Мариной, а не той базарной бабой, которую из тебя делает сестра».
Она смотрела на эти буквы, и они расплывались перед глазами. Но не от слез. Внутри Марины, где-то очень глубоко, под слоями страха и привычки подчиняться, начал разгораться совсем другой огонь. Не истеричный, не жалобный. Это был огонь ненависти. Чистой, концентрированной, как спирт.
Она поднялась с пола, отряхнула платье. Подошла к зеркалу в прихожей. Из отражения на неё смотрела красивая женщина с размазанной помадой и безумными глазами.
— Подумать, значит? — тихо спросила она своё отражение. — Хорошо, Леша. Я подумаю. Я очень хорошо подумаю.
Тишина, наполнившая квартиру после отъезда лифта, была не просто отсутствием звуков. Она была плотной, ватной, давящей на уши, словно Марина внезапно оказалась на дне глубокого колодца. Щелчок замка всё ещё эхом стоял в ушах, превращая уютную, обставленную дорогой мебелью прихожую в камеру предварительного заключения.
Марина медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, но не от слабости, а от переизбытка адреналина, которому некуда было выплеснуться. Она подошла к двери, дернула ручку — механически, без надежды, просто чтобы тело убедилось в том, что разум уже понял. Заперто. Намертво. Стальной ригель верхнего замка надежно отрезал её от внешнего мира, от праздника, от сестры, от свободы.
Она развернулась и прошла в гостиную. Здесь царил идеальный порядок, который так любил Алексей. Ни пылинки, подушки на диване лежат строго под углом сорок пять градусов, журналы на столике выровнены по краю. Раньше Марина считала это аккуратностью, проявлением мужской дисциплинированности. Сейчас эта стерильность показалась ей мертвенной. Это был не дом, а витрина, музейный экспонат, в котором нельзя жить, а можно только существовать, боясь нарушить симметрию.
Марина подошла к панорамному окну. Четырнадцатый этаж. Внизу, как муравьи, сновали люди, текли разноцветные реки машин. Город жил своей жизнью, равнодушный к тому, что происходит за двойными стеклопакетами элитного жилого комплекса. Балконная дверь поддалась легко, впустив в комнату порыв теплого весеннего ветра. Марина вышла на лоджию, схватилась за холодные перила. Высота кружила голову.
— Прыгай, — шепнул предательский голос в голове. — И тогда он пожалеет. Тогда он поймет.
Марина тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Этого удовольствия она ему не доставит. Стать пятном на асфальте, чтобы Алексей пару месяцев изображал скорбного вдовца, а потом привел сюда новую, более послушную куклу? Ну уж нет.
Она вернулась в комнату и взгляд упал на подарочный пакет, стоявший на кресле. Там лежал альбом ручной работы, который она заказывала у мастера полгода назад. Семейная хроника. Фотографии их детства, родителей, смешные моменты из школы. Алексей называл это «сборником макулатуры и пылесборником». Он методично, год за годом, вытравливал из её жизни всё, что не касалось его самого.
«Светка тебе завидует, она хочет нас поссорить». «Мама твоя лезет не в свое дело, мы сами разберемся». «Зачем тебе эти коллеги? У них одни сплетни на уме, ты выше этого».
Он отсекал её окружение скальпелем хирурга, убеждая, что это опухоль, а не здоровые ткани. И она верила. Она, дура, верила, что он оберегает их маленький мир. А он просто строил вокруг неё высокий забор, чтобы никто не увидел, как он её дрессирует.
Телефон в руке завибрировал, вырывая её из оцепенения. Звонила сестра. На экране светилось родное улыбающееся лицо. Марина занесла палец над зеленой кнопкой, но замерла.
Если она ответит и расскажет правду… Если скажет: «Катя, он меня запер, он украл ключи», — что будет? Катя примчится сюда. Будет колотить в дверь, вызовет МЧС. Приедет Алексей, сделает удивленное лицо, скажет, что замок заел, а сестра — истеричка, которая снова устроила скандал на ровном месте. И Марина опять окажется меж двух огней, виноватой и жалкой.
Нет. Жалости больше не будет.
Марина сбросила вызов. Пальцы быстро набрали сообщение: «Катюша, прости. У Леши резко поднялась температура, подозрение на вирус. Я не могу его бросить, сама понимаешь. Подарок передам позже. Люблю, целую, с днём рождения».
Отправить.
Это была ложь. Горькая, противная ложь, от которой сводило скулы. Но это была необходимая жертва. Она не даст Алексею повода сказать: «Видишь, твоя сестра опять лезет в нашу семью». Она разберется с ним сама. Один на один. Без свидетелей.
Марина прошла в ванную. Включила ледяную воду. Смыла с лица потекшую тушь, стерла яркую помаду. Сняла изумрудное платье, которое теперь казалось ей шутовским нарядом, и швырнула его в корзину для белья. Оно ей больше не нравилось. Это платье выбирал Алексей.
Она надела простые джинсы и черную футболку. Собрала волосы в тугой хвост. Из зеркала на неё смотрела не заплаканная жертва, а хищник, затаившийся перед прыжком. Глаза стали сухими и колючими.
В животе заурчало — она ничего не ела с утра, готовясь к банкету. Марина пошла на кухню. Открыла холодильник. Там стояла кастрюля с борщом, который она варила вчера, стараясь угодить мужу. Контейнеры с нарезанными овощами. Всё аккуратно, всё по полочкам.
— Посиди, подумай, — вслух повторила она его слова.
Она достала бутылку дорогого коньяка из бара Алексея. Того самого, который он берег для «особых случаев». Сорвала пломбу, налила себе щедрую порцию в пузатый бокал. Жидкость обожгла горло, но принесла странное прояснение.
Марина села за кухонный стол. На столешнице лежала забытая им зажигалка. Она щелкнула колесиком, глядя на пляшущий огонек.
Ей не нужно было вызывать полицию. Ей не нужно было скандалить на балконе. Алексей думал, что запер её в тюрьме, где она будет чахнуть от тоски и раскаяния. Он ошибся. Он запер её в бункере, где она могла, наконец, перебрать свой арсенал.
Она не стала готовить ужин. Она не стала убирать рассыпанную в коридоре косметику. Она просто сидела и ждала. Солнце медленно ползло по небосводу, тени в квартире удлинялись, превращаясь в причудливые фигуры. Марина не включала свет. Темнота ей подходила. В темноте лучше видно, кто есть кто.
Время тянулось медленно, но каждый час лишь добавлял цемента в стену её решимости. Когда за окном окончательно стемнело, и город вспыхнул тысячами огней, в замке снова заскрежетал ключ.
Этот звук уже не пугал. Он был сигналом к началу второго акта. Марина сделала глоток коньяка, поставила бокал на стол и вышла в коридор, скрестив руки на груди.
Звук отпираемого замка разрезал тишину квартиры, словно скальпель натянутую кожу. Один оборот. Пауза. Второй оборот. Марина не шелохнулась. Она стояла в дверном проеме кухни, опираясь плечом о косяк, и смотрела в темный коридор. В её позе не было ни страха, ни того заискивающего ожидания, с которым она обычно встречала мужа, стараясь угадать его настроение по звуку шагов.
Дверь распахнулась, впуская в спертый воздух квартиры свежесть весеннего вечера и запах дорогого мужского парфюма вперемешку с ароматом ресторанной еды. Алексей вошел уверенно, по-хозяйски, сразу заполняя собой пространство. В одной руке у него был бумажный пакет с логотипом стейк-хауса, в другой — бутылка вина. Он нащупал выключатель, и прихожую залил яркий, беспощадный свет.
Первое, что он увидел — всё ту же рассыпанную по полу косметику. Тюбик помады, раздавленный его же ботинком утром, так и остался лежать красным пятном на светлом паркете. Алексей брезгливо перешагнул через него, словно через лужу грязи, и только потом поднял глаза на жену.
— Ну что, узница замка Иф? — его голос был бодрым, даже веселым. Он явно рассчитывал, что утренняя воспитательная мера сработала, и теперь можно переходить к стадиям «примирение» и «великодушие». — Остыла? Я смотрю, ты даже свет не включала. Сидела в темноте, жалела себя?
Марина молчала. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Не как на мужа, а как на незнакомый, потенциально опасный объект, чьи повадки нужно изучить. Алексей, не дождавшись ответа, прошел в гостиную, ставя пакеты на стол.
— Я привез ужин. Стейки, медиум-рэйр, как ты любишь. И вино. «Бароло», между прочим. Решил, что мы не должны заканчивать день на плохой ноте. Я готов простить тебе утреннюю истерику.
Он снял пальто, небрежно бросив его на кресло — привилегия, которая в этом доме дозволялась только ему, — и начал расстегивать манжеты рубашки.
— Ты не убралась, — заметил он, кивнув в сторону коридора. — Я думал, ты потратишь это время с пользой, приведешь квартиру в порядок, успокоишь нервы уборкой. Женщинам это помогает заземлиться.
— Я не домработница, Леша, — голос Марины прозвучал тихо, но в нем был такой холод, что Алексей замер с расстегнутой пуговицей. — И я не собака, которую можно запереть в вольере, а потом кинуть ей кость в виде стейка, чтобы она виляла хвостом.
Алексей медленно повернулся. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением усталого раздражения. Он подошел к ней ближе, вторгаясь в её личное пространство, нависая, давя своим ростом и авторитетом.
— Опять? — выдохнул он. — Марина, я надеялся, ты поумнела. Я спас тебя от позора. Твоя сестра и её пьяные подружки… ты бы вернулась оттуда взвинченная, наговорила бы мне гадостей. Я просто предотвратил неизбежное. Я забочусь о нашей семье, пока ты пытаешься её разрушить своим эгоизмом.
— Ты не о семье заботишься, — Марина не отступила ни на шаг, хотя инстинкт самосохранения вопил, требуя отойти. — Ты заботишься о своем контроле. Тебе понравилось, Леша. Признайся. Тебе понравилось, когда ты поворачивал ключ. Ты чувствовал себя богом. Вершителем судеб. «Сидеть!», «Лежать!», «Голос!».
— Не неси чушь, — он поморщился, словно от зубной боли, и попытался взять её за плечо, чтобы встряхнуть, привести в чувство. — Ты перегрелась. Тебе надо выпить вина и лечь спать. Завтра будешь благодарить меня, что не поперлась в этот гадюшник.
Марина сбросила его руку резким, брезгливым движением. Этот жест был настолько неожиданным для Алексея, привыкшего к её мягкости и податливости, что он отшатнулся.
— Не трогай меня.
— Ты как со мной разговариваешь? — в его глазах вспыхнул недобрый огонек. Тон изменился, став угрожающим. — Я, кажется, слишком мягко с тобой обошелся. Оставил тебе интернет, телевизор, еду. Надо было и электричество вырубить, чтобы ты действительно поняла, что такое зависимость от мужа. Ты забыла, кто оплачивает этот банкет? Кто купил эти джинсы, в которых ты стоишь? Кто платит за эту квартиру?
— Эта квартира куплена в браке, Леша. Половина здесь — моя. И джинсы, и еда — это общий бюджет, даже если ты зарабатываешь больше. Но ты так ловко подменил понятия, что я сама поверила, будто я здесь гостья. Приживалка, которую можно выгнать или запереть.
Она прошла мимо него к столу, где стояла бутылка вина. Алексей следил за ней хищным взглядом, пытаясь понять, что происходит в её голове. Она вела себя неправильно. Не по сценарию. Где слезы? Где мольбы о прощении? Где признание его правоты?
— Ты пьяна? — принюхался он. — От тебя несет коньяком. Ах вот оно что… Нашла мою заначку? Отлично, Марина. Просто браво. Вместо того чтобы подумать над своим поведением, ты нажралась в одиночестве. Ты становишься копией своей сестры-алкоголички.
— Я выпила пятьдесят грамм, чтобы не сойти с ума от ужаса, когда поняла, что мой муж — психопат, — спокойно ответила она, взяв в руки тяжелую бутылку «Бароло». Она не стала её открывать. Она просто взвесила её в руке, ощущая холодное стекло. — Знаешь, о чем я думала эти десять часов? Не о сестре. И не о празднике. Я думала о том, как лягушка варится в молоке. Ты ведь нагревал воду постепенно, правда? Сначала «не носи это платье», потом «не дружи с ней», потом «уволься, я сам все обеспечу». А сегодня вода закипела.
— Хватит философствовать! — рявкнул Алексей, ударив ладонью по столу. Пакет со стейками подпрыгнул. — Ты сейчас сядешь, поешь и заткнешься. Я устал на работе, я не намерен слушать бред пьяной бабы. Марш на кухню за тарелками! Живо!
Это «Живо!» прозвучало как щелчок хлыста. Раньше Марина побежала бы исполнять. Раньше она бы сжалась, пробормотала извинения и постаралась сгладить углы. Но сегодня внутри у неё вместо страха была звенящая, ледяная пустота. Выжженная земля.
— Нет, — сказала она.
Слово упало между ними тяжелым камнем.
— Что ты сказала? — Алексей шагнул к ней, его лицо налилось кровью. Он не привык слышать отказы. В его мире существовало только его мнение и неправильное.
— Я сказала «нет». Я не буду есть твои стейки. Я не буду пить твое вино. И я больше не буду играть в твою игру «Идеальная семья», где я — бессловесная декорация.
Алексей усмехнулся — жуткой, кривой усмешкой.
— И что ты сделаешь? Уйдешь? У тебя нет денег, нет работы, нет жилья. Ты никто без меня, Марина. Пустое место. Ты выйдешь за эту дверь и приползешь обратно через два дня, когда голод прижмет.
— Может быть, — согласилась Марина, и её спокойствие пугало его больше, чем крик. — Может быть, я никто. Но даже у «никто» есть предел терпения. Ты забрал у меня ключи, Леша. Ты запер меня. Ты перешел черту.
— Я воспитывал тебя! — заорал он, теряя контроль. — Потому что ты ведешь себя как дура!
— Воспитывают детей. И собак. А с женой либо живут, либо разводятся. Ты свой выбор сделал утром. Теперь мой черед.
Алексей рванул ворот рубашки, ему стало душно. Он чувствовал, что ситуация ускользает из рук, как песок. Он привык давить интеллектом, логикой, деньгами. Но сейчас перед ним стояла стена, которую невозможно было пробить привычными методами. Ему нужно было вернуть доминирование. Любой ценой.
— Ты сейчас пойдешь в ванную, умоешься, приведешь себя в порядок, — начал он тихим, змеиным шепотом, подходя к ней вплотную. — А потом вернешься и извинишься. И мы забудем этот разговор. Иначе…
— Иначе что? — Марина подняла на него глаза. В них не было ничего, кроме презрения. — Ударишь меня? Запрешь в чулане? Лишишь десерта?
— Не провоцируй меня, — прорычал он. — Ты не знаешь, на что я способен, когда меня доводят.
— О, теперь я знаю, Леша. Я очень хорошо это знаю.
Марина крепче сжала горлышко бутылки. Адреналин бил в виски. Развязка была близка, и она знала, что пути назад нет. Воздух в квартире наэлектризовался до такой степени, что, казалось, достаточно одной искры, чтобы всё взлетело на воздух.
Алексей смотрел на бутылку в её руке, и на секунду в его глазах мелькнуло сомнение. Но он тут же заглушил его привычным высокомерием. Он не верил, что она способна на реальное действие. Для него Марина оставалась всё той же удобной функцией, которая немного «забарахлила».
— Оставь вино, — процедил он, брезгливо отворачиваясь. — Ты смешна в этом пафосе. «Я знаю, на что ты способен»… Драмы насмотрелась? Я иду курить. У тебя есть ровно пять минут, чтобы накрыть на стол и привести лицо в порядок. Если, когда я вернусь, стейки не будут на тарелках, я заберу твой телефон и ноутбук на месяц. Будешь сидеть в четырех стенах и смотреть в окно, пока не поумнеешь.
Он демонстративно бросил свой смартфон на кухонный остров, рядом с нераспакованными контейнерами. Это был жест абсолютной власти: он не боялся оставить средство связи, потому что был уверен — она не посмеет его тронуть.
Алексей размашистым шагом направился к балконной двери. Он распахнул её, впуская в комнату поток холодного ночного воздуха. Вышел на лоджию, не оборачиваясь, достал пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Он стоял спиной к комнате, глядя на огни города, уверенный, что за его спиной жена сейчас суетливо достает тарелки и вилки, ломаясь под прессом его ультиматума.
Марина действовала бесшумно и молниеносно. В этом не было истерики, только холодный расчет, отточенный часами одиночества.
Она поставила бутылку на стол. Два шага. Рука легла на пластиковую ручку балконной двери. Легкое движение на себя — дверь плотно вошла в пазы. Поворот ручки вниз до упора.
Щелчок механизма прозвучал тихо, но для Марины он был подобен грому.
Алексей услышал звук. Он медленно, вальяжно обернулся, держа сигарету у рта. Его лицо выражало легкое недоумение, которое быстро сменилось раздражением. Он дернул ручку со своей стороны. Дверь не поддалась.
Марина стояла по ту сторону стекла, в полуметре от него. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни торжества, ни злобы. Только ледяное спокойствие патологоанатома.
— Что за цирк? — глухо донеслось через тройной стеклопакет. Алексей нахмурился, его губы двигались, артикулируя каждое слово. — Открой немедленно!
Марина покачала головой. Медленно. Отрицательно.
Она подошла ближе, почти вплотную к стеклу. Алексей ударил ладонью по двери.
— Ты оглохла?! Открой дверь, сука! Тебе же хуже будет!
Марина видела, как искажается его лицо, как на шее вздуваются вены, как краснеет кожа. Маска успешного, спокойного хозяина жизни слетела мгновенно, обнажив звериный оскал. Но теперь этот зверь был в клетке.
Она поднесла руку к уху, изображая телефонную трубку, и указала пальцем на кухонный стол, где лежал его смартфон. Алексей инстинктивно хлопнул себя по карманам брюк. Пусто. Он в одной рубашке, на четырнадцатом этаже, на холодном весеннем ветру, без ключей и телефона.
Марина развернулась и спокойно пошла к столу. Она взяла его телефон. Вернулась к стеклянной двери, подняла гаджет так, чтобы он видел экран, и медленно, с наслаждением выключила его. Темный экран стал зеркалом его беспомощности.
— Ты не выйдешь, Леша, — сказала она громко, чтобы он услышал через стекло. — Посиди. Подумай о своем поведении. Тебе нужно остыть. Ты сейчас слишком эмоционален, а мужчины в истерике выглядят жалко.
Алексей заорал что-то нечленораздельное и со всей силы пнул пластиковую панель ногой. Дверь дрогнула, но выдержала. Марина даже не моргнула.
— Не нужно бить имущество, — назидательно произнесла она, копируя его утренний тон. — Это дорого стоит. И соседи могут увидеть. Ты же не хочешь, чтобы все узнали, что ты — домашний тиран, которого жена заперла на балконе как нашкодившего кота?
Она видела, как его трясет. От холода и от бешенства. Он был в ловушке, которую строил для неё годами. Изоляция. Беспомощность. Холод.
Марина вернулась в коридор. Из кармана его пальто она достала связку ключей — ту самую, на которой висел брелок от его машины и ключ от квартиры. Свои ключи, с Эйфелевой башней, она тоже забрала с тумбочки, куда он их небрежно кинул, когда пришел.
Затем она прошла в спальню. Достала из шкафа небольшую спортивную сумку. Кинула туда документы, пару смен белья и шкатулку с золотом, которое ей дарили родители. Ничего из того, что покупал он. Только своё.
Вернувшись на кухню, она увидела, что Алексей уже не бьет в стекло. Он стоял, обхватив себя руками за плечи, и смотрел на неё взглядом, полным ненависти и обещания расправы. Если бы взгляды могли убивать, она бы уже была пеплом.
Марина подошла к столу, взяла бутылку «Бароло». Открыла её штопором, который лежал рядом. Налила вино в бокал, сделала глоток. Вино было терпким и насыщенным.
— Вкусное, — кивнула она мужу. — Жаль, тебе нельзя. Алкоголь вредит твоей нервной системе.
Она подошла к раковине и медленно, глядя ему в глаза, перевернула бутылку. Темно-рубиновая жидкость, стоящая как половина её зарплаты, с бульканьем устремилась в слив. Алексей прижался лицом к стеклу, его рот открылся в беззвучном крике, но Марина методично вылила всё до последней капли.
— Всё для твоего блага, милый, — сказала она, ставя пустую бутылку на столешницу. — Я делаю это, потому что забочусь о тебе.
Она подхватила сумку, взяла его бумажник, лежавший рядом с телефоном, вынула оттуда все наличные — толстую пачку пятитысячных купюр. Бумажник оставила. Карты ей не нужны, он их заблокирует через пять минут, как доберется до связи. А наличные — это компенсация за моральный ущерб.
— Еду заказывать не буду, — бросила она на прощание, стоя уже в дверях кухни. — У тебя там свежий воздух, он полезнее. Ключи от квартиры я заберу. Верхний замок закрою на два оборота. Ты же знаешь, его не открыть без ключа.
— Марина! — донесся до неё приглушенный вопль, полный отчаяния. — Стой! Не делай этого! Мы договоримся!
Она остановилась. Усмехнулась.
— Мы не договоримся, Леша. Переговоры с террористами не ведут. Их уничтожают.
Она вышла в прихожую. Обулась, накинула куртку. Выключила свет во всей квартире, погрузив Алексея в темноту, разбавляемую лишь уличными фонарями.
Щелчок замка прозвучал финальным аккордом. Первый оборот. Второй. Марина проверила дверь — заперто намертво.
Она вызвала лифт. Пока кабина спускалась, она представила, как он там мечется в темноте, на холоде, стуча зубами, понимая, что кричать бесполезно — этаж слишком высокий, а стеклопакеты слишком хорошие. Ему придется ждать утра, чтобы знаками привлечь внимание прохожих или соседей с соседних балконов. Это будет долго. И очень унизительно.
Марина вышла из подъезда. Ночной воздух ударил в лицо, но он не был холодным. Он был вкусным. Она вдохнула полной грудью, чувствуя, как расправляются легкие, сдавленные годами брака.
Она достала телефон, включила его и набрала сообщение сестре: «Прости за вранье. Я еду к тебе. Накрывай на стол. Я с подарком, и у меня есть отличный тост за свободу».
Марина швырнула связку ключей мужа в густые кусты у подъезда и, не оглядываясь на темные окна четырнадцатого этажа, зашагала прочь, цокая каблуками по асфальту…
