— Ты веришь своей матери, а не мне? Она сказала, что наш сын на тебя не похож, и ты уже пакуешь чемоданы? Ты даже тест ДНК сделать не предложил, просто поверил её сплетням? Ну и катись к мамочке! Пусть она тебе старость скрашивает, предатель! — рыдала жена, глядя на уходящего мужа.
Андрей даже не обернулся на её крик. Он стоял у распахнутого шкафа-купе, но интересовали его не рубашки или носки. С пугающей, маниакальной педантичностью он укладывал в большую спортивную сумку технику. Игровая приставка, два геймпада, перепутанный клубок дорогих проводов, внешний жесткий диск с коллекцией фильмов, коробка с брендовыми часами, которые Елена подарила ему на тридцатилетие. Движения его были скупыми и резкими, словно он проводил инвентаризацию на складе перед закрытием, а не покидал дом, в котором прожил четыре года.
Елена стояла в дверном проеме спальни, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Её грудь ходила ходуном, воздух со свистом вырывался из легких, но слезы уже высохли, оставив на щеках неприятную, стягивающую соль. Ей казалось, что она попала в дурной, сюрреалистичный сон. Еще утром они завтракали, Андрей шутил, мазал масло на тост и обсуждал замену летней резины. А потом пришла Валентина Петровна. Час «бабушкиной заботы», пока Елена бегала в аптеку, — и реальность треснула пополам.
— Ты меня слышишь вообще? — голос Елены сорвался на хрип. Она шагнула к нему, хватая за рукав толстовки. — Андрей, очнись! Никите три года! Ты три года его нянчил, ты ему попу мыл, ты ночами его качал, когда зубы резались. А теперь, потому что твоя мать увидела у него «не тот» разрез глаз, ты вычеркиваешь его из жизни? Просто так? По щелчку?
Андрей стряхнул её руку брезгливым движением плеча, словно смахнул налипшую грязь. Он наконец соизволил посмотреть на жену. В его взгляде, всегда таком мягком и немного рассеянном, теперь плескалась холодная, стеклянная отчужденность. Так смотрят не на любимую женщину, и даже не на врага, а на пустое место, которое почему-то издает звуки.
— Не трогай меня, — процедил он сквозь зубы, застегивая молнию на сумке с таким усилием, что собачка едва не оторвалась. — И не смей давить на жалость. Зубы, пеленки… Это всё лирика, Лена. Я растил ребенка, которого считал своим. Я вкладывался в него. А оказалось, что я просто обслуживал чужой генофонд. Ошибка исправлена. Глаза у меня открылись. Поздно, но открылись. Спасибо маме, что она, в отличие от меня, не слепая.
— Ты больной… — прошептала Елена, отступая на шаг. — Ты просто больной. Какая ошибка? Какой генофонд?
Андрей подхватил сумку, закинул её на плечо и, тяжело ступая, вышел в коридор. Там уже стоял чемодан с одеждой, собранный наспех, но плотно. Елена семенила за ним, босая, чувствуя, как холод паркета пробирает до костей.
Он остановился не у входной двери, а у детской. Дверь была приоткрыта, оставляя узкую полоску света из коридора на полу. Андрей толкнул створку ногой, обутой в уличный ботинок, и шагнул внутрь. Он не разулся. Грязная подошва оставила влажный, черный след на светло-бежевом ковролине, по которому обычно ползал Никита. Это был жест, кричащий громче любых слов: «Здесь больше не мой дом, и мне плевать на чистоту».
— Что ты делаешь? — прошипела Елена, пытаясь преградить ему путь, но Андрей просто отодвинул её плечом, как мебель. — Не буди его! Уходишь — уходи. Не смей его пугать.
— Я не пугать пришел. Я хочу убедиться, — бросил он сухо.
Андрей подошел к детской кроватке, где, свернувшись калачиком под одеялом с машинками, спал Никита. В полумраке комнаты было тихо, только мерное сопение ребенка нарушало звенящую напряженность. Андрей достал из кармана джинсов смартфон, включил фонарик и направил резкий, холодный луч прямо на лицо сына.
Мальчик поморщился во сне, дернул ручкой, пытаясь закрыться от назойливого света, и тихо хныкнул.
— Убери свет! Ты ослепишь его! — Елена кинулась к мужу, пытаясь выбить телефон, но Андрей перехватил её запястье. Его хватка была железной, причиняющей боль.
— Стой и смотри, — приказал он голосом, лишенным эмоций. — Смотри внимательно, если совести хватит. Мать была права. Я идиот, что раньше не замечал, всё списывал на то, что «перерастет». Смотри на подбородок, Лена. Видишь? Скошенный, мелкий, бабий какой-то. А у нас в роду у всех мужиков челюсть тяжелая, квадратная. Отец мой такой был, дед. А это чье?
Он вел лучом фонарика по лицу ребенка, как следователь, осматривающий место преступления, выискивая улики.
— А уши? — продолжал он, и в его голосе зазвучали истеричные нотки торжества. — Ты посмотри на мочки! У меня они приросшие. Генетика, Лена, школьный курс биологии! Доминантный признак, рецессивный… А у него висят, как лопухи. В кого это? В твоего того хахаля с корпоратива? Или в курьера, что нам пиццу возил?
— Господи, какой бред… — Елена смотрела на мужа с ужасом. Ей казалось, что перед ней чужой человек, в которого вселился демон. — У него мои уши! Мой подбородок! Он на меня похож! Ты что несешь? Какие курьеры? Андрей, опомнись, ты сейчас смотришь на своего сына и ищешь в нем недостатки, чтобы оправдать свою трусость!
— Генетику не обманешь, — усмехнулся Андрей, выключая фонарик, но не отходя от кроватки. — Мама сразу сказала: «Андрюша, не наш это ребенок. Чужой. От него даже пахнет не так, не нашей кровью». Я спорил. Защищал тебя, дуру. А она единственная, кто мне глаза открыл.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Елена вздрогнула. У Андрея ключи были в кармане, но он стоял здесь. Значит, это мог быть только один человек. Человек, у которого был свой комплект ключей «на всякий пожарный случай».
Дверь распахнулась, впуская в квартиру сквозняк подъезда. На пороге возникла Валентина Петровна. Она вошла уверенно, не стучась, как хозяйка, пришедшая проверить квартирантов. В пальто, в старомодном берете, с плотно сжатыми губами, она выглядела не как бабушка, а как полководец, прибывший принять капитуляцию врага.
— Ну что, сынок? — громко, не заботясь о том, что в квартире ночь и спит ребенок, спросила она с порога. — Ты собрался? Долго мы еще в этом вертепе находиться будем? Машина внизу ждет.
Андрей, услышав голос матери, словно выпрямился, плечи его расправились, а на лице появилось выражение покорной решимости.
— Почти всё, мам, — отозвался он из детской, даже не повернувшись к Елене. — Сейчас, только еще раз на «наследничка» посмотрю, чтобы на всю жизнь запомнить, как ложь выглядит.
Валентина Петровна прошла мимо Елены, даже не задев её плечом, словно невестка была пустым местом, досадным препятствием из прозрачного воздуха. Она направилась прямиком к кроватке, цокая каблуками сапог так громко, что этот звук, казалось, вбивал гвозди в череп Елены. Свекровь не стала снимать верхнюю одежду, принеся с собой в теплую, пахнущую детским кремом и молоком комнату запах сырой улицы, выхлопных газов и своих тяжелых, приторных духов «Красная Москва».
— Ну, подвинься, сынок, дай специалисту глянуть, — проговорила она деловито, оттесняя Андрея бедром. Тот послушной тенью скользнул в сторону, освобождая матери место у «экспоната».
Валентина Петровна бесцеремонно откинула одеяло с ножек внука. Никита, почувствовав холод, инстинктивно поджал колени к животу, но свекровь это не остановило. Она схватила маленькую, теплую пятку ребенка своей холодной рукой в кожаной перчатке и жестко распрямила ногу.
— Ты вот про уши говорил, Андрюша, — начала она, обращаясь к сыну, но глядя при этом на Елену с торжествующей ухмылкой вивисектора. — А ты вниз смотри. В корень зри. Я тебе сколько раз говорила про нашу фамильную особенность? Про «греческую стопу»? У твоего деда, у отца, у тебя — второй палец на ноге длиннее большого. Это признак породы, аристократизма, если хочешь. А тут что мы видим?
Она грубо покрутила ножку ребенка, демонстрируя ступню в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы.
— Лесенка, — выплюнула она это слово как ругательство. — Обычная, крестьянская лесенка. Большой палец самый длинный, остальные по убывающей. Это, милочка, генетика. Её не спрячешь и в красивые ползунки не оденешь. Это печать. Печать того, что кровь тут простая, рабочая. От твоего этого… кем он там у тебя был? Грузчиком?
— Уберите руки от моего сына! — Елена наконец вышла из ступора. Ярость, горячая и ослепляющая, вытеснила страх. Она рванулась к кроватке, намереваясь оттолкнуть эту сумасшедшую старуху, которая смела трогать её ребенка своими грязными перчатками.
Но она не успела сделать и двух шагов. Андрей, мгновенно среагировав, перехватил её поперек туловища. Он не обнял — он жестко, по-бойцовски заблокировал её, больно вжав пальцы в ребра.
— Не смей, — прорычал он ей прямо в лицо. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были налиты мутной злобой. — Не смей трогать мать. Она дело говорит. Она, в отличие от тебя, врать не умеет. Пусть смотрит. Пусть всё мне покажет, чтобы я потом не сомневался, когда алименты платить откажусь.
— Ты совсем рехнулся?! — закричала Елена, пытаясь вырваться из его захвата, но Андрей был сильнее. Он держал её, как надзиратель держит заключенного, заставляя смотреть на казнь. — Андрей, это пальцы! Это просто пальцы! У половины человечества такая стопа! Ты что, веришь в этот бред про аристократизм? Твой отец был водителем автобуса, какая, к черту, порода?!
— Не смей оскорблять память отца! — взвизгнула Валентина Петровна, не отпуская ногу проснувшегося и начавшего хныкать Никиты. — Он был человеком голубых кровей, просто жизнь тяжелая была! А ты… Ты своим семенем всё испортила. Да если бы только пальцы!
Свекровь бросила ногу ребенка и переключилась на голову. Она грубо провела рукой по волосам мальчика, зачесывая их назад, обнажая лоб. Никита заплакал громче, испугавшись чужой тетки в темной комнате, но никто из «родственников» не обратил на это внимания. Для них он был не живым человеком, а уликой.
— Линия роста волос! — торжествующе провозгласила Валентина Петровна, тыча пальцем в лоб рыдающего ребенка. — Смотри, Андрей! У нас у всех «мыс вдовы», треугольничек такой по центру. Красиво, благородно. А здесь что? Ровная линия, как по линейке отрезали. Проще некуда. Лоб узкий, надбровные дуги не выражены. В кого он такой плоский? Уж точно не в нашу породу.
Андрей, продолжая удерживать вырывающуюся жену, жадно вглядывался в лицо сына. И самое страшное было в том, что Елена видела: он верит. Он действительно видит то, чего нет, или придает значение ерунде, раздувая её до масштабов катастрофы. Под гипнотическим влиянием матери он переписывал реальность на ходу. Любимая ямочка на щеке сына превращалась в дефект, форма носа — в доказательство измены.
— А интеллект? — не унималась свекровь, чувствуя, что сын полностью на её стороне. Она наконец отошла от кроватки, вытирая перчатку о свое пальто, словно коснулась чего-то заразного. — Я тебе, Андрюша, давно намекала. Ты в три года уже стихи Барто читал наизусть, конструктор собирал сложный. А этот? Только мычит да кубики разбрасывает. Глаза пустые, бессмысленные. Развитие заторможенное. Явно гены подкачали. Тот, от кого она нагуляла, видно, умом не блистал.
— Замолчите! — закричала Елена, и в её голосе зазвенела сталь. Она перестала вырываться, обмякла, и Андрей, почувствовав это, ослабил хватку.
Елена резко оттолкнула мужа и встала между ними и кроваткой, закрывая собой плачущего сына. Она тяжело дышала, её волосы растрепались, но в позе появилась угрожающая решимость самки, защищающей детеныша.
— Вон, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Оба. Вон из детской. Я больше не позволю вам издеваться над ребенком. Обсуждайте мои гены, мои измены, что хотите — но там, за дверью. Еще раз кто-то из вас подойдет к кровати — я за себя не ручаюсь. Я тебе, Валентина Петровна, твой берет вместе с головой оторву.
Свекровь картинно схватилась за сердце, но в глазах её плясали бесенята удовольствия. Она добилась своего. Скандал был в самом разгаре, мосты горели ярким пламенем.
— Ты слышал, сынок? — елейным голосом протянула она. — Она мне угрожает. В моем же, по сути, доме, который мы тебе помогли купить. Угрожает бабушке! Вот оно, истинное лицо. Хабалка. Рыночная торговка. Пошли отсюда, Андрюша. Тут зараза в воздухе витает.
Андрей посмотрел на жену с отвращением, словно впервые увидел её настоящую.
— Ты жалка, — бросил он. — Мама права. Мы уйдем. Но разговор не окончен. Мне нужно забрать остальное.
Он развернулся и вышел в коридор. Валентина Петровна, гордо вскинув подбородок, поплыла за ним, напоследок бросив на плачущего внука взгляд, полный ледяного безразличия.
— Не реви, — бросила она ребенку. — Мужики не плачут. Хотя какой ты мужик… Так, ошибка природы.
Елена плотно прикрыла дверь в детскую, отсекая всхлипывания Никиты от того яда, что разливался по квартире. Она прислонилась спиной к прохладному дереву двери, пытаясь унять крупную дрожь в руках. Ей нужно было собраться. Сейчас не время для истерик, сейчас перед ней стояли не родные люди, а враги, которые пришли уничтожить её мир. Она глубоко вдохнула и вышла в коридор, где разыгрывался второй акт этого театра абсурда.
Андрей уже натягивал куртку. Он делал это с ожесточением, дергая рукава, словно одежда сопротивлялась его уходу. Валентина Петровна стояла рядом, держа в руках его шарф, готовая в любой момент заботливо обмотать шею своему тридцатилетнему мальчику, спасая его от сквозняков и злых жен.
— Андрей, — голос Елены прозвучал сухо и твердо, она сама удивилась этому спокойствию. — Давай отбросим эмоции. Ты сейчас совершаешь ошибку, которую нельзя будет исправить. Ты наслушался про пальцы и уши, но это средневековье. Давай поступим как цивилизованные люди. Завтра утром мы идем в лабораторию. Сдаем тест ДНК. Я оплачу срочный анализ. Через три дня у тебя будет бумага с печатями и вероятностью 99,9 процента. И тогда, если ты окажешься прав, я слова тебе не скажу.
Андрей замер. Он медленно повернулся к ней, застегивая молнию. На его лице появилась кривая, неприятная усмешка, от которой у Елены похолодело внутри. Это была не улыбка сомнения, это была гримаса человека, который уже всё для себя решил и теперь наслаждается своим «прозрением».
— Тест? — переспросил он, и в голосе его сквозило откровенное презрение. — Ты думаешь, я идиот? Бумажки твои ничего не стоят. Я знаю, как это делается. Подсунешь чужой материал, договоришься с лаборанткой, заплатишь кому надо. Вы, бабы, хитрые, когда вам прижмет, вы на всё пойдете, лишь бы шею найти, на которой сидеть можно.
— Ты серьезно? — Елена развела руками. — Ты веришь во всемирный заговор лаборантов, но не веришь фактам? Мы пойдем в любую клинику, какую ты выберешь! Хочешь, в другом городе сдадим?
— Мне не нужны клиники, Лена, — Андрей шагнул к ней, и в его глазах блеснул фанатичный огонек. — Мне память моя нужна была. И спасибо маме, она мне её освежила. Я ведь сейчас стою и вспоминаю. Всё складывается, как пазл.
Он начал загибать пальцы, и этот жест выглядел жуткой пародией на то, как полчаса назад они считали пальцы на ногах его сына.
— Помнишь тот корпоратив три года назад? Новогодний. Ты тогда пришла поздно, сказала, что такси долго ждала. А глаза блестели. Я тогда подумал — от шампанского. А теперь понимаю — от блуда. Ты тогда еще всё про того нового начальника отдела рассказывала. Как его? Арсен? Или Артур?
— Артем, — машинально поправила Елена, чувствуя, как земля уходит из-под ног от чудовищной несправедливости. — Ему пятьдесят лет, у него трое внуков! Андрей, ты был на том корпоративе! Ты сам меня домой увез!
— Я увез, да не сразу, — вклинилась Валентина Петровна. Она стояла у зеркала, поправляя берет, и говорила так обыденно, словно обсуждала рецепт пирога. — Я тогда еще Андрюше сказала: «Смотри, сынок, как она вокруг этого чернявого вьется. Глазками стреляет, смеется громко». А тот чернявый, кстати, вылитый твой выродок. Такой же нос крючком, такие же волосы жесткие.
— Какой нос крючком?! — Елена почти закричала. — У Никиты нос кнопкой! Вы что, совсем ослепли от своей ненависти?
— Это пока кнопкой, — невозмутимо парировала свекровь. — Гены пальцем не раздавишь, вылезет порода. Артем, значит… Ну вот, Андрюша, и имя папаши нашлось. А ты сомневался. Говорила я тебе — не бери в жены эту, из общежития. У них там морали нет, одна похоть.
Андрей кивнул, жадно впитывая слова матери. Теперь, в свете новой «истины», каждое воспоминание о счастливой семейной жизни извращалось и чернело.
— А задержки твои на работе? — продолжал он, накручивая себя. — «Отчеты», «квартальные планы»… Я как дурак верил, ужин разогревал. А ты, небось, в это время с этим Артемом в кабинете кувыркалась, обеспечивала себе премию? Вот откуда у нас деньги на ремонт взялись, да? Не накопили, а ты заработала? Натурой?
— Замолчи! — Елена шагнула вперед и с размаху ударила мужа по щеке. Звук пощечины хлестко разнесся по коридору.
Андрей даже не шелохнулся. Он лишь медленно провел языком по внутренней стороне щеки и посмотрел на неё с холодной ненавистью.
— Бить меня вздумала? — тихо спросил он. — Правда глаза колет? Вот и доказательство. Истерика — оружие виноватых. Если бы ты была чиста, ты бы не дралась, а в ногах валялась, прощения просила за то, что я три года чужого бастарда кормил.
— Я предлагаю тебе тест ДНК, — Елена говорила раздельно, чеканя каждое слово, хотя её трясло. — Это единственный способ доказать правду. Не хочешь платить — я заплачу. Но ты боишься. Ты боишься узнать, что Никита — твой сын. Потому что тогда тебе придется признать, что ты не благородный обманутый муж, а просто слабак, который пляшет под дудку мамочки. Тебе удобнее считать меня шлюхой, чем признать, что ты предал своего ребенка.
— Я не собираюсь ничего доказывать! — рявкнул Андрей. — И платить за твои аферы не буду. Я и так потратил на эту семью слишком много. Коляска за тридцать тысяч, кроватка из массива, врачи платные… Вернуть бы всё это, да чеки не сохранил. Считай это моей благотворительностью. Подачкой твоей нищете.
Валентина Петровна подошла к сыну и положила руку ему на плечо, по-хозяйски сжимая ткань куртки.
— Правильно, сынок. Нечего метать бисер. Пошли. Ей бог судья, а жизнь накажет. Она еще приползет к нам, когда этот Артем её пошлет. Будет в ноги кидаться, просить на хлеб. Но мы люди гордые, предательства не прощаем.
— ДНК он делать не будет, — усмехнулась Елена, и в её смехе зазвучали страшные нотки. — Конечно. Ведь тогда рухнет ваш мирок. Валентина Петровна, а может, это вы боитесь теста? Вдруг выяснится, что внук-то ваш, и это вы — та самая змея, что разрушила жизнь собственному сыну?
Свекровь побледнела, её маленькие глазки сузились в щелочки.
— Ты не смей на меня стрелки переводить, — прошипела она. — Я мать. Я сердцем чую. А наука ваша — от лукавого. Сегодня одно пишут, завтра другое. А кровь — она не водица. Я на внука смотрю и вижу пустоту. А на тебя смотрю и вижу грязь.
Андрей подхватил сумки. Его лицо было каменным.
— Развод получишь по почте, — бросил он, открывая входную дверь. — На алименты даже не надейся подавать. Я потребую судебную экспертизу, но только в той клинике, где у мамы знакомые работают. И тогда позору не оберешься. Весь город узнает, кого ты родила. Лучше сиди тихо и радуйся, что я квартиру не делю. Пока.
— Квартира куплена на деньги моих родителей, ты, нищеброд, — тихо сказала Елена, но он уже не слушал.
Андрей вышел на лестничную площадку. Валентина Петровна задержалась на пороге ровно на секунду, чтобы одарить невестку последним, уничтожающим взглядом победителя.
— И шторы постирай, — сказала она. — Серые стали. Хозяйка никакая, мать никакая, жена гулящая. Тьфу.
Она плюнула на коврик у двери и вышла, громко цокая каблуками.
Елена осталась стоять в открытых дверях. Холодный воздух из подъезда бил в лицо, но ей было жарко. Внутри неё что-то перегорело, сломалось, но на месте слома не было боли. Там рождалась ледяная, абсолютная пустота и понимание: это конец. Не просто конец брака, а конец той жизни, где она пыталась быть хорошей для всех.
— Стоять, — вдруг громко сказала она в спины уходящим. — А ну стоять!
Андрей и его мать остановились у лифта. Они медленно, неохотно обернулись, ожидая увидеть слезы и мольбы. Но Елена не плакала. Она шагнула на лестничную клетку, и в её руках не было ничего, кроме сжатых кулаков.
— Стоять, я сказала! — голос Елены, звонкий и ледяной, хлестнул по бетонным стенам подъезда, отразившись от перил и мусоропровода.
Андрей и Валентина Петровна замерли у дверей лифта. Кнопка вызова горела тусклым красным глазом, но кабина, как назло, застряла где-то на верхних этажах. Они медленно обернулись. На их лицах застыло выражение брезгливого ожидания: сейчас начнется спектакль с заламыванием рук, мольбы вернуться, обещания исправиться. Валентина Петровна даже набрала в грудь воздуха, чтобы выдать заготовленную фразу про «поезд ушел», но Елена не дала ей открыть рот.
Елена шагнула на лестничную клетку. Она не плакала. Её лицо, еще пять минут назад опухшее от слез, теперь напоминало застывшую маску античной фурии. Она смотрела не на мужа, а сквозь него, словно он уже стал прозрачным призраком прошлого.
— Вы тут рассуждали о породе? — тихо начала она, подходя ближе. — О голубой крови? О генетике? Так давай, Валентина Петровна, поговорим о твоей генетике. Давай разберем твою «дворянскую» породу под микроскопом, как ты разбирала моего сына.
— Не смей… — начала было свекровь, багровея, но Елена перебила её, повысив голос.
— Молчать! Теперь говорю я. Ты посмотри на себя, Валя. У тебя ноги колесом, варикоз с тридцати лет и три подбородка. Это твоя порода? У тебя редкие, жидкие волосы, которые ты начесываешь, чтобы лысину прикрыть. И ты смеешь открывать рот про «линию роста волос» у моего Никиты? У моего сына густая шевелюра, спасибо моим генам, а не вашей плешивой династии!
Андрей дернулся, сжав кулаки, шагнул к жене, намереваясь заткнуть ей рот силой, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нем было столько бешенства, что он, привыкший видеть Елену мягкой и уступчивой, инстинктивно отпрянул.
— А ты, Андрей? — Елена перевела уничтожающий взгляд на мужа. — Ты стоишь тут, обвешанный сумками, как ишак, и поддакиваешь мамочке. Ты говоришь про «волевой подбородок»? У тебя его нет. Ты безвольное, аморфное существо, которое в тридцать лет не может принять ни одного решения без маминого одобрения. Твоя «тяжелая челюсть» — это единственное тяжелое, что в тебе есть. Всё остальное — желе.
— Я тебе сейчас… — прошипел Андрей, бросая сумки на грязный пол.
— Что ты мне? Ударишь? Давай! — Елена раскинула руки, подставляя лицо. — Бей! Пусть соседи видят, какой ты «аристократ». Давай, покажи свою породу! Только помнишь, от чего твой «благородный» папаша умер? Валентина Петровна тебе сказки рассказывала про инфаркт на посту директора завода?
Елена зло рассмеялась, глядя прямо в глаза побледневшей свекрови.
— Врет она всё, Андрюша. Я видела свидетельство о смерти, когда мы документы на ипотеку разбирали. Твой отец повесился по пьяни в гараже. Цирроз печени и асфиксия. Вот она, твоя великая генетика! Алкоголизм и суицид. Вот что течет в твоих венах, а не голубая кровь. И ты, глядя на моего здорового, красивого сына, смеешь искать в нем изъяны? Да ты молиться должен, что он на тебя не похож! Что он взял мои гены, а не вашу гниль!
Валентина Петровна схватилась за сердце, на этот раз по-настоящему. Она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Её маленький, тщательно выстроенный мирок лжи и превосходства рушился на глазах под ударами грубой, неприкрытой правды.
— Ты… тварь… — прохрипела она, сползая по стене. — Прокляну…
— Проклиналка не выросла, — отрезала Елена. — Забирай своего сыночка. Он твой. Целиком и полностью. Бракованный, лысеющий, злобный неудачник с кредитами и комплексами. Вы идеальная пара. Живите, грызите друг друга, варитесь в своей желчи. А к моему сыну — ни на шаг. Увидишь его на улице — переходи на другую сторону.
Двери лифта наконец с лязгом разъехались, открывая спасительную, обшарпанную кабину. Андрей, красный от унижения и ярости, подхватил сумки. Он не стал помогать матери, он просто рванул внутрь, нажимая кнопку первого этажа. Валентина Петровна, кряхтя, ввалилась следом, цепляясь за его куртку.
— Ты пожалеешь! — крикнул Андрей, когда двери начали закрываться. — Ты сдохнешь в нищете! Ни копейки не получишь! Я всем расскажу, кто ты!
— Катись! — рявкнула Елена.
Но этого было мало. Ей нужно было поставить точку. Жирную, грязную точку. Она метнулась обратно в квартиру, в прихожую. Там, на обувной полке, остались его зимние ботинки — дорогие, кожаные, которые он так любил и в суматохе забыл.
Елена схватила их и выбежала обратно. Двери лифта уже почти сомкнулись, оставалась узкая щель.
— Забирай свое барахло! — заорала она и с силой швырнула тяжелые ботинки прямо в закрывающуюся створку.
Один ботинок с грохотом ударился о металл, второй успел пролететь в щель и глухо ударил кого-то внутри — послышался вскрик свекрови и матерная ругань Андрея. Лифт загудел и поехал вниз, унося этот комок ненависти и склок прочь из её жизни.
Елена стояла на площадке, тяжело дыша. Её трясло, зубы стучали, но это был не страх. Это был адреналин освобождения. Соседская дверь приоткрылась на цепочку — в щели блеснул любопытный глаз бабы Нюры, местной сплетницы.
— Что, Ленка, концерт окончен? — проскрипел старческий голос. — А я говорила, не пара он тебе. Жидковат.
— Окончен, баба Нюра, — выдохнула Елена, поправляя растрепавшиеся волосы. — Антракта не будет. Финита ля комедия.
Она развернулась и пошла к своей двери. На пороге она на секунду остановилась. Из детской доносился плач Никиты — проснулся, потерял маму. Елена шагнула внутрь и с силой захлопнула входную дверь. Звук удара был тяжелым, плотным, как удар молотка судьи. Щелкнул верхний замок. Затем нижний. Затем ночная задвижка.
Елена прижалась лбом к холодному металлу двери. В носу всё еще стоял запах дешевых духов свекрови и затхлости, но его уже начинал перебивать родной, теплый запах дома. Она медленно сползла по двери на пол, но не заплакала. Слез не было. Была только звенящая пустота и четкое осознание: завтра она поменяет замки. А послезавтра подаст на развод и лишение родительских прав. Генетика, говорите? Ну что ж. Она вычистит эту генетику из их жизни каленым железом.
Она встала, отряхнула колени и пошла в детскую, к единственному мужчине, который действительно имел значение. И у которого, слава богу, были её уши…
