— Вы что, совсем из ума выжили? Вы зачем изрезали мои платья? Слишком короткие для жены вашего сына? Да кто вам дал право судить, что мне носить? Вы превратили мой гардероб в тряпки! Я сейчас ваши шубы изрежу, посмотрим, как вы запоёте! Вон из моей спальни, больная женщина! — орала невестка, увидев, как свекровь ножницами кромсает её любимые летние сарафаны, приговаривая, что порядочные женщины так не ходят.
Ксения стояла в дверях, сжимая в руке ключи от машины так, что металл впивался в кожу. Ей казалось, что она попала в дурной сон, в какую-то искаженную реальность. Пол спальни, обычно идеально чистый, сейчас напоминал швейный цех после взрыва. Повсюду валялись разноцветные лоскуты: кусок бирюзового шелка, половина рукава от белой блузки, кружевной подол черного платья, которое она надевала всего один раз. А посреди этого текстильного кладбища, прямо на пушистом ковре, сидела Людмила Петровна.
Свекровь сидела, широко расставив ноги в плотных коричневых колготках, и с методичностью мясника работала огромными портновскими ножницами. Сталь хищно клацала, перекусывая тонкую ткань. Хрусь. Хрусь. Звук был сухим и коротким, как ломающиеся кости.
Людмила Петровна даже не вздрогнула от крика Ксении. Она медленно подняла голову. В её глазах не было ни страха, ни вины — только тяжелое, свинцовое удовлетворение выполненным долгом. Она держала в руках остатки любимого Ксениного топа на бретельках, теперь превращенного в бесформенную тряпку.
— Не визжи, уши закладывает, — спокойно произнесла свекровь, откладывая испорченную вещь в сторону, в общую кучу «мусора». — Я делаю то, что должна была сделать твоя мать, если бы она занималась воспитанием, а не устройством своей личной жизни. Ты посмотри на это. Разве это одежда? Это же срам. Сигнал для кобелей.
— Какой срам? — Ксения шагнула в комнату, переступая через изуродованный джинсовый комбинезон. Её трясло, но не от страха, а от бешенства, которое волной поднималось от желудка к горлу. — Это вещи из новой коллекции! Я на них заработала! Вы вломились в мой дом, пока меня не было, и уничтожаете мое имущество? Вы вообще соображаете, что творите?
— В дом моего сына, — жестко поправила Людмила Петровна, снова берясь за ножницы и выуживая из шкафа, дверцы которого были распахнуты настежь, бежевую юбку-карандаш. — И ключи у меня есть по праву матери. А насчет имущества… Грязь — это не имущество. Я давно говорила Вите, что ты одеваешься как дешевка с трассы. Ему стыдно с тобой выходить, просто он мальчик воспитанный, молчит, терпит. А я терпеть не буду. Не позволю позорить фамилию.
— Фамилию? — Ксения задохнулась от возмущения. Она смотрела, как лезвия вгрызаются в плотную ткань юбки, разрезая её прямо по молнии. — Да ваша фамилия только с нафталином и ассоциируется! Вы себя в зеркало видели? Вы же выглядите как чучело огородное в этих своих балахонах! И вы мне будете рассказывать про стиль?
Людмила Петровна замерла. Её лицо, испещренное глубокими морщинами, пошло красными пятнами. Оскорбление попало в цель. Она сжала ножницы так, что побелели костяшки пальцев.
— Ты, рот свой закрой, пигалица, — прошипела она, поднимаясь с пола. Движения её были тяжелыми, грузными, но неожиданно быстрыми для её возраста. — Я жизнь прожила, я знаю, что такое приличия. А ты думаешь, если задницу обтянула, так королева? Тьфу! Смотреть противно. Витя пашет как вол, а ты деньги на эти лоскуты спускаешь, чтобы перед мужиками вертеть?
— Витя пашет? — Ксения рассмеялась, и смех этот был злым, лающим. — Да ваш Витя на мой доход живет уже полгода, пока свой «бизнес» раскручивает! Это я эти шмотки покупаю, я продукты в холодильник кладу, я коммуналку плачу! А вы, старая маразматичка, приходите сюда и режете мои деньги!
Она пнула ногой кучу обрезков, и кусок желтого хлопка взлетел в воздух, опустившись на плечо свекрови. Людмила Петровна стряхнула его с брезгливостью, будто это был таракан.
— Брешешь, — уверенно заявила она. — Мой сын — добытчик. А ты просто хочешь его принизить. Типичная бабская тактика — загнать мужика под каблук. Но ничего, я здесь порядок наведу. Я всё это дерьмо вычищу.
Свекровь снова потянулась к шкафу, где на вешалке висело темно-синее бархатное платье — подарок Ксении самой себе на прошлый день рождения. Дорогое, элегантное, с открытой спиной. Глаза Людмилы Петровны загорелись фанатичным блеском инквизитора, увидевшего еретика.
— Только тронь, — тихо сказала Ксения, чувствуя, как пелена ярости застилает глаза. — Только посмей тронуть это платье. Я за себя не отвечаю.
— И что ты сделаешь? — усмехнулась свекровь, хватая бархат грубыми пальцами и дергая вешалку на себя. Платье соскользнуло и упало к её ногам. — Мужу пожалуешься? Так он мне спасибо скажет. Он давно хотел, чтобы ты выглядела как человек, а не как клоун. Смотри.
Она раскрыла ножницы на всю ширину. Огромные, стальные лезвия занеслись над темно-синей тканью. В комнате пахло пылью, старой пудрой свекрови и почему-то озоном, как перед грозой. Воздух стал плотным, вязким. Ксения видела каждую деталь: отросшие корни седых волос Людмилы Петровны, дрожащий от возбуждения двойной подбородок, хищный блеск металла.
— Это разврат, — припечатала Людмила Петровна. — Спина голая до самой задницы. У нормальной жены спина должна быть прикрыта, а не выставлена на торги.
— Положите ножницы, — голос Ксении упал на октаву, став хриплым. — Положите. Ножницы. Сейчас же.
— Не указывай мне, сопля, — рявкнула свекровь и с силой сомкнула лезвия на нежном бархате. Ткань жалобно заскрипела, сопротивляясь, но сталь была сильнее. Глубокий разрез перечеркнул лиф платья, уничтожая вещь безвозвратно.
В голове у Ксении что-то щелкнуло. Предохранитель, отвечающий за социальные нормы, уважение к старшим и уголовный кодекс, перегорел мгновенно. Она больше не видела перед собой мать мужа. Она видела врага, который уничтожает её территорию, её труд, её личность.
Ксения бросила сумку на пол и сделала шаг вперед, переступая черту, за которой заканчивались слова и начиналось чистое насилие.
Слова закончились. В то мгновение, когда лезвия сомкнулись на бархате, в комнате умерла цивилизация. Ксения больше не была ни любящей женой, ни воспитанной девушкой с высшим образованием. Она превратилась в сгусток оголенных нервов, в самку, защищающую свою нору.
Она рванулась вперед, не думая о последствиях. Рывок был резким, отчаянным. Ксения вцепилась в холодные металлические кольца ножниц, пытаясь вырвать их из рук свекрови. Но Людмила Петровна, несмотря на возраст и грузную фигуру, обладала хваткой бультерьера. Она не разжала пальцы, наоборот — потянула инструмент на себя, выставив локоть, как барьер.
— Отдай! — взвизгнула Ксения, чувствуя, как ногти скребут по морщинистой коже свекрови. — Отдай сейчас же, тварь!
— Не тронь! — прохрипела Людмила Петровна, её лицо исказилось от натуги, став пунцовым. — Мое! Я сказала — уничтожу этот блядский притон!
Они закружились в уродливом, нелепом танце посреди вороха изрезанной одежды. Ноги скользили по шелку и синтетике. Это не было похоже на киношную драку — это была возня, тяжелая, сопящая, потная и унизительная. Ксения дергала ножницы влево, Людмила Петровна — вправо, используя свой вес как преимущество.
В какой-то момент ножницы выскользнули из захвата — но не полностью. Острое, как бритва, лезвие, которым только что кромсали плотный бархат, чиркнуло по тыльной стороне ладони Людмилы Петровны. Движение было скользящим, но глубоким.
Ксения почувствовала, как металл подался, и тут же услышала резкий, свистящий вдох свекрови. На дряблой коже, покрытой пигментными пятнами, мгновенно вздулась багровая полоса, из которой тут же, толчками, побежала темная густая кровь. Капли упали на светло-бежевый ковролин, расцветая яркими маками, и брызнули на остатки того самого синего платья.
Ксения отшатнулась, сжимая в руке отвоеванные ножницы. Её грудь ходила ходуном, воздуха не хватало. Она увидела кровь и на секунду замерла, ожидая, что свекровь сейчас закричит, схватится за сердце, начнет звать на помощь. Что этот вид красной жидкости отрезвит их обеих.
Но Людмила Петровна не закричала. Она посмотрела на свою руку с каким-то странным, почти научным интересом, а потом перевела взгляд на невестку. И в этом взгляде не было боли. Там плескалось безумие. Чистое, незамутненное, торжествующее безумие. Кровь для неё стала не травмой, а индульгенцией. Разрешением на убийство.
— Ах ты, сука… — прошептала она, и голос её был страшным, низким, вибрирующим от ненависти. — Кровь пустила? Матери мужа кровь пустила? Ну всё. Ну теперь держись.
Она не стала искать бинт. Она не стала зажимать рану. Вместо этого Людмила Петровна с неожиданной прытью кинулась на Ксению.
Ксения не успела даже поднять руки для защиты. Пальцы свекрови — липкие, сильные, запачканные в собственной крови — впились ей в волосы. Боль пронзила голову, скальп будто ошпарило кипятком. Людмила Петровна дернула со всей силы, пытаясь пригнуть голову невестки к полу, словно хотела заставить её кланяться.
— Убью! — выла свекровь, брызгая слюной. — Раздавлю гадину! Ты мне за всё ответишь! За сына, за квартиру, за шмотки эти поганые!
Ксения закричала от боли и ярости. Она выронила ножницы — они со звоном ударились о паркет где-то в углу — и вслепую начала отбиваться. Её руки молотили по мягкому, рыхлому телу свекрови, натыкались на пуговицы её кардигана, на жесткий воротник блузки.
— Отпусти! Отпусти меня, бешеная! — орала Ксения, пытаясь разжать пальцы, вцепившиеся в её прическу. Но свекровь держала мертво.
Они повалились на кровать, смяв покрывало. Людмила Петровна навалилась сверху, давя массой, её тяжелое дыхание с запахом старых лекарств и несвежего супа ударило Ксении в лицо. Кровь с руки свекрови капала прямо на щеку Ксении, теплая и липкая. Это было омерзительно до тошноты.
Ксения извернулась ужом. В ней проснулась первобытная сила, та, что позволяет загнанному зверю перегрызть глотку хищнику. Она уперлась коленом в живот свекрови и с силой оттолкнула её. Людмила Петровна охнула, хватка на секунду ослабла, и Ксения, оставив в кулаке у «мамы» клок своих русых волос, скатилась с кровати на пол.
Она вскочила на ноги, её трясло. Волосы стояли дыбом, на щеке размазана чужая кровь, футболка сбилась. Она нащупала рукой на полу то, что попалось первым — это были обрезки её любимого летнего сарафана в цветочек.
— Вон! — заорала Ксения, швыряя в лицо поднимающейся свекрови горсть тряпок. — Пошла вон отсюда!
Разноцветные лоскуты ударили Людмилу Петровну по лицу, залепили глаза, повисли на плечах. Это выглядело жалко и гротескно. Но Ксения не останавливалась. Она хватала с пола всё: рукава, подолы, воротнички — всё, что осталось от её гардероба, и швыряла, швыряла в эту ненавистную фигуру.
— Жрите! — кричала она, срывая голос. — Жрите свои тряпки! Подавитесь ими! Этого вы хотели? Нате!
Людмила Петровна, мотая головой, стряхивала с себя обрезки, как назойливых мух. Кровь продолжала течь по её руке, капая на пол, но она не замечала. Её глаза горели фанатичным огнем. Она снова двинулась на невестку, выставив вперед окровавленную пятерню.
— Ты ненормальная, — сипела свекровь. — Тебя в психушку надо. Ты на людей кидаешься. Я Вите всё расскажу, он тебя сгноит…
— Да плевать я хотела на тебя и твоего Витю! — Ксения схватила с тумбочки тяжелый флакон духов и замахнулась. — Не подходи! Башку проломлю!
В комнате стоял запах дорогого парфюма — один из флаконов всё-таки разбился в суматохе, смешавшись с запахом пота и железистым духом крови. Это была атмосфера полной, беспросветной катастрофы. Зеркало на шкафу отражало двух растрепанных, обезумевших женщин, готовых убить друг друга посреди руин из ткани.
Людмила Петровна остановилась, увидев в руке невестки увесистое стекло. Она тяжело дышала, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, размазывая кровь по своей бежевой кофте, оставляя на груди страшный бурый след. — Ой как пожалеешь, дрянь. Ты сегодня же вылетишь отсюда, как пробка. Голая пойдешь, босая пойдешь…
— Я тебя сейчас сама вышвырну, — Ксения сделала шаг вперед, сжимая флакон так, что пальцы побелели. — В окно выкину вместе с твоими ножницами. Убирайся!
Она снова наклонилась, схватила охапку изрезанной джинсы и с силой метнула её в лицо свекрови. Металлическая пуговица больно ударила Людмилу Петровну в лоб. Старуха взвыла, закрывая лицо руками, и в этот момент входная дверь в квартиру хлопнула.
Тяжелые шаги раздались в коридоре. Кто-то шел быстро, уверенно, по-хозяйски.
— Ксюша? Мама? — голос Виктора прозвучал совсем рядом, за стеной спальни. — Что у вас тут происходит? Почему дверь нараспашку?
Ксения и Людмила Петровна замерли. В этой секунде тишины было столько напряжения, что воздух, казалось, мог взорваться от любой искры. Свекровь медленно опустила руки от лица. На её лбу наливалась шишка, а по руке текла кровь. Её лицо мгновенно изменилось: злобный оскал исчез, сменившись маской невыносимого страдания и жертвенности. Она громко, театрально всхлипнула и повернулась к дверному проему, в котором уже выросла фигура мужа.
Виктор замер в дверном проеме, и его лицо вытянулось, приобретая выражение человека, который зашел в привычную спальню, а попал на место кровавой бойни. Его взгляд метался по комнате, пытаясь собрать пазл из безумных деталей: горы разноцветных лоскутов, покрывающих пол словно конфетти после вечеринки психопатов, перевернутая корзина для белья, тяжелый запах разлитых духов «Шанель», смешанный с металлическим душком свежей крови. И две женщины — его женщины — в центре этого хаоса.
Людмила Петровна среагировала мгновенно. Актерский талант, дремавший в ней годами, проснулся и выдал перформанс, достойный «Оскара». Она не стала кричать или обвинять. Нет, она сделала страшнее. Она просто вытянула вперед свою окровавленную руку, с которой на светлый ковролин капала густая темная жидкость, и тихо, жалко всхлипнула. Вся её массивная фигура вдруг сжалась, стала меньше, беззащитнее. В глазах, еще секунду назад горевших ненавистью, теперь плескался животный ужас жертвы.
— Витенька… — прошелестела она, и голос её дрогнул, срываясь на визг. — Витя, сынок… Я думала, она меня убьет. Я просто хотела помочь, а она… с ножом… Посмотри, что она наделала…
В мозгу Виктора что-то замкнуло. Вся логика, все годы совместной жизни с Ксенией, все её борщи, уютные вечера и планы на отпуск были стерты одним видом материнской крови. Перед ним стояла не жена, а враг. Чудовище, поднявшее руку на святое. Он не стал задавать вопросов. Он не спросил, почему пол усеян обрезками одежды. Он увидел кровь на руке матери и тяжелый флакон в руке жены.
Виктор шагнул к Ксении. Это был не шаг человека, который хочет разобраться, а рывок хищника.
— Ты что, тварь, совсем берега попутала? — заорал он так, что зазвенели стекла в серванте.
Ксения не успела ничего ответить. Она даже не успела опустить руку с флаконом. Виктор с размаху толкнул её в грудь. Удар был тяжелым, мужским, без скидок на пол и комплекцию. Ксению отбросило назад. Она спиной влетела в дверцу шкафа-купе. Зеркало жалобно треснуло, паутина трещин мгновенно разбежалась от места удара, искажая её отражение. Из легких вышибло воздух. Она сползла по гладкой поверхности на пол, хватая ртом кислород, и выронила флакон.
— Ты что делаешь?! — прохрипела она, держась за ушибленное плечо. Боль была резкой, ослепляющей. — Ты даже не спросил… Ты посмотри, что она сделала! Открой глаза, идиот!
— Я вижу! — ревел Виктор, нависая над ней. Его лицо побагровело, жилы на шее вздулись канатами. — Я вижу, что ты, сука, порезала мою мать! Ты на человека с ножом кидаешься из-за тряпок? Из-за сраных тряпок?!
Он пнул кучу изрезанной одежды, и обрывок того самого синего бархатного платья отлетел в сторону, упав рядом с рукой Ксении.
— Она уничтожила всё! — закричала Ксения, пытаясь перекричать его бас, пытаясь достучаться сквозь пелену его ярости. — Она пришла в мой дом и искромсала мои вещи! Всё, что я покупала, всё, что я любила! Она больная, Витя! Она ножницами меня чуть не пырнула!
— Закрой рот! — Виктор замахнулся, будто хотел ударить еще раз, но сдержался в последний момент, ударив кулаком в стену рядом с головой жены. Штукатурка посыпалась ей в волосы. — Не смей называть мою мать больной! Это ты больная! Истеричка, помешанная на шмотках! Вещи ей жалко! Да я тебе завтра вагон этих тряпок куплю, подавись ты ими! А мать у меня одна! Ты понимаешь это, безмозглая? Мать — живой человек, а это — мусор!
Людмила Петровна, видя, что перевес сил полностью на её стороне, решила закрепить успех. Она подошла к сыну, прижимая раненую руку к груди, пачкая блузку, и положила здоровую ладонь ему на плечо.
— Не надо, сынок, не греши, не бей её, — запричитала она елейным голосом, в котором, однако, слышалось торжество. — Бог ей судья. Я ведь только добра хотела. Пришла, смотрю — бардак, вещи разбросаны, всё такое… вульгарное. Думаю, переберу, подшиву, что-то в утиль, что-то в починку. А она прилетела как фурия, глаза бешеные, ножницы схватила… «Убью», кричит, «ненавижу вас всех». Я испугалась, Витя, так испугалась… Сердце прихватило…
— Слышала? — Виктор обернулся к жене, его глаза были ледяными, полными отвращения. — Мать тебе помочь хотела, порядок навести в твоем свинарнике. А ты ей руку распорола. Зверина.
Ксения смотрела на них снизу вверх. На мужа, который превратился в чужого, злобного мужика, готового растоптать её ради мамочкиного одобрения. И на свекровь, которая стояла за его спиной с видом мученицы, но в глазах которой прыгали бесята радости. Она победила. Она стравила их, она уничтожила соперницу, и теперь наслаждалась шоу.
Внутри у Ксении что-то оборвалось. Сгорело. Исчезло желание оправдываться, объяснять, показывать чеки, доказывать свою нормальность. Какой смысл кричать глухому? Какой смысл показывать слепому?
— Помочь? — тихо переспросила Ксения, поднимаясь с пола. Ноги дрожали, плечо горело огнем, но она заставила себя встать прямо. — Изрезать ножницами одежду на сотни тысяч — это помощь? Называть меня шлюхой — это помощь? Ты посмотри на пол, Виктор. Разуй глаза. Это не «подшить». Это казнь. Она казнила меня через мои вещи. А ты стоишь и защищаешь палача.
— Ты еще смеешь рот открывать? — Виктор шагнул к ней, сжимая кулаки. — Ты мне про деньги будешь говорить, когда у матери кровь течет? Да плевать я хотел на твои деньги! Ты для меня умерла в тот момент, когда я это увидел. Я жил с монстром. Меркантильная, злобная сука.
Он брезгливо отряхнул руки, словно испачкался об неё.
— Шмотки ей дороже человека… — пробормотал он с такой ненавистью, что Ксению передернуло. — Собирай свои манатки. Прямо сейчас. Вали отсюда. Видеть тебя не хочу. Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут.
— Витенька, может, скорую? — подала голос Людмила Петровна, демонстративно морщась от боли. — Кровь не останавливается…
— Сейчас, мам, сейчас обработаем, — голос Виктора мгновенно сменился на заботливый, мягкий. Он бережно взял мать под локоть, поддерживая, словно хрустальную вазу. — Пойдем в ванную. А эта… пусть выметается.
Он повел мать к выходу из спальни, даже не оглянувшись на жену. Людмила Петровна, проходя мимо Ксении, на секунду задержала взгляд. Уголок её рта дернулся в едва заметной ухмылке. «Я же говорила, что вычищу грязь», — читалось в этом взгляде.
Ксения осталась одна посреди разгромленной спальни. Вокруг валялись обломки её прошлой жизни: рукава от блузок, лоскуты платьев, разбитое зеркало шкафа, в котором отражалась растрепанная женщина с пустыми глазами.
Она стояла и слушала, как в ванной льется вода, как Виктор нежно успокаивает мать, как гремит аптечка. Ей дали пять минут. Пять минут, чтобы исчезнуть. Виктор даже не подумал о том, куда она пойдет, есть ли у неё деньги, как она себя чувствует после того, как он впечатал её в шкаф. Для него она стала мебелью, которая вдруг оказалась бракованной и опасной.
— Манатки, значит… — прошептала Ксения.
Слезы высохли, не успев начаться. На их место пришла холодная, звенящая ясность. Они думают, что сломали её. Они думают, что она сейчас соберет уцелевшие трусы в пакет и уйдет плакать в подушку к подруге. Они думают, что это конец.
Нет. Это только финал первого акта.
Ксения посмотрела на открытую дверь ванной, откуда доносился голос свекрови: «Ой, щиплет, сынок, ой, как щиплет…». Потом перевела взгляд на полку Виктора. На его гордость. Коллекцию виниловых пластинок, которую он собирал десять лет. Редкие издания, первые прессы, на которые он сдувал пылинки. Они стояли ровным рядом, дорогие и хрупкие.
Она медленно подошла к полке. Её рука, та самая, которой она недавно держала флакон духов, потянулась к первой пластинке. Пальцы больше не дрожали.
Ксения вытащила из плотного картонного конверта первый диск. Это был оригинальный британский пресс Pink Floyd — «The Dark Side of the Moon». Виктор молился на него. Он не разрешал даже дышать в сторону этой полки, утверждая, что винил — это живой организм, впитывающий энергетику.
— Живой, значит… — прошептала Ксения.
Её движения были лишены суеты. В них была пугающая, хирургическая точность. Она взяла черную пластинку двумя руками, уперлась большими пальцами в центр, прямо в радужное яблоко лейбла, и резко надавила.
Хрусь.
Звук был сухим, громким и невероятно плотным. Винил не гнулся, он лопался, как пересушенная кость. Черные осколки брызнули в разные стороны, смешиваясь на полу с обрезками шелка и бархата.
Ксения не остановилась. Она действовала как конвейер по утилизации. Второй диск — Led Zeppelin. Хрусь. Третий — коллекционное издание джаза, которое Виктор искал на аукционах полгода. Хрусь. Она швыряла обломки на пол, топтала их подошвами кроссовок, превращая музыку в черный пластиковый песок.
В ванной стихла вода. Через секунду дверь распахнулась. Виктор вылетел в коридор, вытирая руки полотенцем, лицо его было перекошено от тревоги — звук ломающегося пластика был слишком характерным, слишком страшным для его ушей. За ним семенила Людмила Петровна с перебинтованной рукой.
— Ты что творишь?! — взревел Виктор, увидев, как Ксения ломает об колено двойной альбом The Beatles. Его глаза полезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике, когда он осознал масштаб катастрофы.
— Убираю мусор, — спокойно, даже буднично ответила Ксения, бросая обломки к его ногам. — Ты же сам сказал: вещи — это просто мусор. Или это правило работает только в одну сторону?
— Не смей! — Виктор бросился к полке, пытаясь закрыть её своим телом, как амбразуру. Он оттолкнул Ксению, но было поздно. Самые ценные экземпляры уже лежали в руинах. Он упал на колени перед черными осколками, хватая их трясущимися руками, пытаясь сложить пазл, который сложить было невозможно.
— Ты убила их… Ты убила мою коллекцию… — шептал он, и в его голосе не было ярости, только животный ужас потери. — Это же деньги… Это же история… Сука! Какая же ты сука!
Людмила Петровна, увидев горе сына, тут же расправила плечи. Её роль страдалицы мгновенно сменилась на роль прокурора.
— Я говорила! — взвизгнула она, тыча здоровой рукой в сторону невестки. — Я говорила, что она психопатка! Витя, звони в дурку! Она же буйнопомешанная! Посмотри на её глаза, там же дьявол сидит! Она нам сейчас квартиру спалит!
Ксения посмотрела на свекровь. В этот момент она не чувствовала ни боли в плече, ни обиды. Только ледяную пустоту и желание довести дело до логического конца. Выжженная земля так выжженная земля.
— Квартиру? — переспросила Ксения, глядя прямо в водянистые глаза «мамы». — Нет, квартиру я вам оставлю. Живите в этом гадюшнике, жрите друг друга. Но кое-что я всё-таки заберу. Вернее, перекрою.
Она быстрым шагом направилась в прихожую. Виктор, всё ещё ползающий среди обломков пластинок, даже не обернулся. Ему было плевать на жену, он оплакивал винил. А вот Людмила Петровна напряглась. Она почуяла неладное и рванула следом за невесткой, смешно переваливаясь на коротких ногах.
Ксения подошла к вешалке. Там, в чехле, висела гордость Людмилы Петровны — норковая шуба. Та самая, которой свекровь кичилась перед всеми соседками, которую она надевала даже в плюсовую температуру, чтобы подчеркнуть свой статус. «Вещь на века», как она любила говорить.
— Не тронь! — заорала свекровь, понимая намерения Ксении раньше, чем та успела что-то сделать. — Только посмей! Убью!
Но Ксения была быстрее. Она рванула молнию чехла вниз. Темный, густой мех блеснул в свете лампы. Ксения не стала искать ножницы. Она просто схватила шубу за воротник и с силой дернула её с вешалки. Тяжелая вещь упала на грязный пол прихожей, где стояла уличная обувь.
— Нет! — взвыла Людмила Петровна, кидаясь на защиту своего мехового идола.
Ксения наступила ногой на подол шубы. Она увидела на тумбочке в прихожей банку с обувным кремом — черным, жирным, вонючим гуталином, который Виктор забыл закрыть утром. Крышка валялась рядом.
— Стиль, говорите? — усмехнулась Ксения. — Сейчас подправим.
Она схватила банку и, не раздумывая, перевернула её над шубой. Густая черная масса шлепнулась на дорогой мех, впитываясь, склеивая ворсинки в омерзительное грязное пятно. Ксения с остервенением начала втирать гуталин подошвой кроссовка прямо в спину шубы, превращая элитную вещь в половую тряпку.
— А-а-а-а! — вой Людмилы Петровны был похож на сирену воздушной тревоги. Она упала на колени рядом с шубой, пытаясь руками соскрести крем, размазывая его еще больше, пачкая свою одежду, лицо, бинты. — Витя! Витя, она шубу испоганила! Витя, сделай что-нибудь!
Виктор выбежал в коридор, всё ещё сжимая в руке кусок пластинки. Он увидел мать, ползающую в гуталине, и жену, которая вытирала ногу о рукав шубы.
— Вон отсюда, — прохрипел он. Его лицо было серым, мертвым. — Вон. Если ты сейчас не уйдешь, я тебя сам вынесу. По частям.
Ксения отступила к двери. Она посмотрела на свои руки — они были чистыми. Посмотрела на этот паноптикум: муж с обломками пластика и мать с перемазанной гуталином шубой. Две жабы в болоте, охраняющие свои сокровища.
— Я ухожу, — сказала она. Голос был твердым, звенящим, как сталь. — Я ухожу в том, в чем стою. Ключи на тумбочке. Манатки свои сами собирайте. Можете ими теперь полы мыть. Или жрать их вместо ужина. Вы друг друга стоите.
Она швырнула связку ключей на пол. Металл звякнул, ударившись о кафель рядом с лицом Людмилы Петровны. Свекровь подняла голову, её лицо было перемазано черным кремом, смешанным со слезами и соплями. Это была маска клоуна из фильма ужасов.
— Будь ты проклята! — прошипела старуха. — Чтоб ты сдохла под забором, нищенка!
— И вам не хворать, мама, — Ксения открыла дверь.
Холодный воздух подъезда ударил в лицо, принося запах табака и сырости. Это был запах свободы.
— Витя, — сказала она напоследок, не оборачиваясь. — Когда будешь склеивать свои пластинки, вспомни, что у тебя была жена. Была. Теперь у тебя есть только мама и куча мусора. Наслаждайся.
Она вышла и захлопнула за собой дверь. Не было ни хлопка, ни грохота. Просто щелчок замка, отрезавший её от прошлого.
За дверью сразу же раздался новый виток воя — Людмила Петровна оплакивала шубу, а Виктор орал на мать, что это она во всем виновата, потому что притащилась со своими ножницами. Началась грызня пауков в банке.
Ксения медленно спускалась по лестнице. Она была без куртки, без сумки, без телефона, в джинсах и футболке. В кармане звякнули только ключи от машины, которые она успела сунуть туда автоматически еще в начале скандала.
На улице шел мелкий дождь. Ксения подошла к своей машине, села за руль и заблокировала двери. В зеркале заднего вида она увидела свое отражение: растрепанные волосы, ссадина на щеке, пустой, выжженный взгляд.
Она завела мотор. Двигатель отозвался ровным гулом.
Никаких слез. Никаких сожалений. Только холодная ярость и понимание, что всё закончилось. Она нажала на газ, и машина рванула с места, оставляя позади дом, где в квартире на третьем этаже двое людей прямо сейчас уничтожали остатки человеческого облика, утопая в ненависти и испорченных вещах.
Она ехала в пустоту, но эта пустота была лучше, чем тот ад, который она только что закрыла на ключ…
