— Кать, ну я не знаю, как так вышло… Серьёзно, он просто споткнулся.
Этот голос, вязкий и чужой, донёсся из глубины комнаты, но Катя его почти не слышала. Она стояла на пороге, не решаясь сделать шаг внутрь. Ключ в замке повернулся как обычно, но мир за дверью был другим. Её ударила в лицо волна спёртого, тяжёлого воздуха — густой коктейль из запахов дешёвого пива, прокисшего вина, табачного дыма и пота множества чужих тел. Этот запах уже стал для неё синонимом утра после очередной «тихой дружеской встречи» Антона. Но сегодня в нём была новая, едкая нота — нота окончательного разрушения. Под подошвой кроссовка что-то неприятно хрустнуло. Она опустила взгляд — осколки стакана, перемешанные с чем-то липким.
Она медленно, как сапёр на минном поле, прошла в гостиную. Картина была привычной до тошноты: гора коробок из-под пиццы на журнальном столике, диванные подушки, разбросанные по полу, гирлянды пустых бутылок, выстроившиеся вдоль стен. Обычный беспорядок, который можно убрать за пару часов, стиснув зубы. Но что-то было не так. Внутренний радар, отточенный годами жизни с Антоном, уловил тревожный сбой в привычном узоре хаоса. В комнате было слишком тихо. И пусто. Пусто в том углу, где всегда стояли они.
Её взгляд метнулся туда. Место, где тёмный дубовый корпус напольных часов ловил блики света, было пустым. А потом она увидела их. На полу. Это было не просто падение. Это было убийство. Массивный корпус был расколот надвое, обнажив свою деревянную плоть. Большой стеклянный циферблат, который она протирала каждую субботу, превратился в крошево, взорвавшееся наружу. Латунный маятник, похожий на золотое солнце, был согнут под неестественным углом. А самое страшное — из разорванного нутра часов на паркет вывалились их внутренности: шестерёнки, пружинки, рычажки — вся сложная механика, которая десятилетиями отмеряла время в доме её деда, а потом и в её собственной жизни. Застывшие на одиннадцати часах стрелки смотрели в потолок, как глаза мертвеца.
— Лёха вчера перебрал немного, — повторил Антон, нарушая оцепенение. Он сидел на диване, осунувшийся, бледный, в той же вчерашней футболке. — Он в туалет шёл, за ковёр зацепился… Я на него орал утром, честно. Он сказал, что заплатит. Ну, или мастера найдём, склеим как-нибудь.
Склеим. Это слово ударило её наотмашь. Склеить память. Склеить тиканье, под которое она засыпала в детстве. Склеить морщинистые руки деда, который каждую неделю заводил этот механизм специальным ключом. Внутри Кати что-то, державшееся годами на тонкой нити терпения и надежды, с сухим треском лопнуло. Это было не эмоциональное, а почти физическое ощущение. Словно внутри неё выключили свет и отопление, оставив только холод, пустоту и абсолютную, звенящую ясность. Всё. Конец.
Она молча, не удостоив его взглядом, развернулась. Её движения стали выверенными и точными, как у хирурга. Она прошла мимо него, словно он был предметом мебели. Её цель была в другом конце комнаты. Там, на специальной тумбе, сиял, как идол в языческом храме, его персональный бог. Последняя модель игровой консоли. Чёрный глянцевый монолит, окружённый почтительным порядком: аккуратно смотанные кабели, дорогая гарнитура на подставке, два геймпада, идеально установленные на зарядную станцию. Этот островок стерильной чистоты в эпицентре погрома выглядел как плевок в душу.
Катя присела на корточки. Антон замер, наблюдая за ней с нарастающим беспокойством. Он всё ещё думал, что сейчас начнётся скандал, крики. Но она молчала. Её пальцы с почти нежной аккуратностью взялись за толстый кабель питания и с лёгким усилием выдернули его из гнезда. Сухой щелчок. Затем она отсоединила HDMI. Ещё один щелчок. Один за другим она отключила все провода, ведущие к его божеству. Взяв в руки холодный, тяжёлый корпус приставки, она выпрямилась. Прижав его к груди, как щит или младенца, она медленно, не оборачиваясь, направилась к балконной двери. И в этой её ледяной, безмолвной процессии было столько угрозы, что у Антона по спине пробежал первобытный ужас.
Ужас, который почувствовал Антон, был животным, инстинктивным. Он вскочил с дивана так резко, что в голове взорвался похмельный фейерверк. На мгновение он забыл про разбитые часы, про липкий пол, про головную боль. Весь его мир сузился до удаляющейся спины Кати и глянцевого чёрного прямоугольника в её руках. Этот прямоугольник был не просто вещью. Это был его статус, его отдых, его личное пространство, его маленькая империя, в которой он был королём.
— Эй, ты чего? Поставь на место! — его голос прозвучал слабо и неуверенно.
Катя не ответила. Она не ускорила и не замедлила шаг. Её спина была прямой и напряжённой, как натянутая струна. Она шла к балкону, и каждый её шаг отдавался в висках Антона глухим ударом. Он бросился ей наперерез, заступая дорогу.
— Катя, я не понял! Что за детские игры? Ты обиделась из-за часов? Я же сказал, Лёха заплатит! Мы купим новые, ещё лучше!
Он попытался схватить её за плечо, но она сделала неуловимое движение в сторону, и его рука беспомощно повисла в воздухе. Она остановилась в метре от него, и он наконец смог заглянуть ей в лицо. И тут же пожалел об этом. Это были не глаза Кати. Это были два холодных серых камня. В них не было обиды, злости или слёз. В них была пустота. Такое выражение он видел однажды у врача в реанимации, когда тот сообщал плохие новости.
— Поставь. Её. На. Место, — проговорил он раздельно, пытаясь придать голосу твёрдость, но вышло жалко.
Она молчала, просто смотрела на него. В её руках консоль выглядела чужеродно, как оружие или какой-то ритуальный предмет. В этот момент Антон совершил главную ошибку. Он всё ещё думал, что это торг. Что это просто неадекватно завышенная цена за разбитый антиквариат.
— Да что с тобой такое? Это всего лишь старые часы! Они и так еле ходили! А эта штука стоит как три моих зарплаты! Ты в своём уме?
Он почти кричал. Ему казалось, что если он будет кричать достаточно громко, он сможет пробиться сквозь эту ледяную стену, разбудить ту Катю, которую он знал — тихую, понимающую, ту, что всегда вздыхала, но в итоге прощала.
Она сделала последний шаг и встала у самой балконной двери, положив руку на ручку. И только тогда она заговорила. Её голос был ровным и спокойным, лишённым всяких эмоций, и от этого он звучал ещё страшнее.
— Твой дружок разбил часы моего деда, пока вы тут бухали! Значит, твоя консоль будет следующей! И вообще, собирай манатки!
Каждая фраза ложилась в оглушённое сознание Антона, как тяжёлый булыжник. Он моргнул, не веря своим ушам. Это был не диалог. Это был приговор.
— Что? Какие манатки? Ты с ума сошла?
Катя чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливое любопытство.
— У тебя есть ровно час, чтобы все твои вещи исчезли из этой квартиры. Абсолютно все. Если через шестьдесят минут я увижу здесь хотя бы твой носок, — она слегка качнула консолью в руках, — эта штука полетит вниз с восьмого этажа. Время пошло.
Она с сухим щелчком открыла балконную дверь, впуская в комнату поток свежего, холодного воздуха, который, казалось, смывал затхлый запах погрома. Она не угрожала. Она не повышала голос. Она просто констатировала факт. Глядя в её холодные, абсолютно чужие глаза, Антон с ужасающей ясностью понял: это не шутка. И часы на стене её сознания уже начали свой последний, самый быстрый отсчёт.
Первые несколько секунд Антон просто стоял, не в силах переварить сказанное. Холодный сквозняк с балкона остудил его потную кожу, но не смог прояснить мысли. Его мозг, отравленный похмельем и шоком, отказывался принимать реальность. Это был какой-то абсурдный, дурной сон. Катя, его тихая, предсказуемая Катя, не могла этого сделать. Это была просто истерика. Глупая, раздутая женская истерика.
— Кать, очнись! Это же я, Антон! Мы со школы вместе! Ты сейчас серьёзно хочешь всё это выкинуть из-за куска старого дерева?
Он сделал шаг к ней, вытянув руки в умоляющем жесте. Он всё ещё верил, что сможет договориться, успокоить, вернуть всё в привычное русло. Но она даже не посмотрела на него. Её взгляд был устремлён куда-то вниз, за перила балкона, словно она приценивалась, выбирая траекторию.
— Пятьдесят пять минут, — ровно ответила она, не поворачивая головы. Её голос был таким же холодным, как ворвавшийся в комнату воздух.
И тут до него дошло. Дошло с такой силой, что в животе скрутился ледяной узел. Она не шутит. Это не спектакль. Часы действительно пошли. Паника ударила в него, как разряд тока. Он развернулся и, спотыкаясь о разбросанные бутылки, бросился в спальню. Первое, что попалось под руку, — большая спортивная сумка. Он распахнул шкаф и начал без разбора сгребать с полок вещи. Дорогая толстовка полетела в сумку вместе со старыми трениками, футболки перемешались с нижним бельём. Он действовал как человек, спасающийся от пожара, хватая самое необходимое по совершенно иррациональному принципу.
Затем он опомнился. Ноутбук. Его рабочий инструмент, его второй мир после консоли. Он метнулся к столу, выдернул провода, едва не уронив его на пол. Где зарядка? Он начал лихорадочно шарить под столом, матерясь сквозь зубы. Каждая секунда казалась вечностью. Найдя наконец блок питания, он сунул его в сумку с ноутбуком и выскочил обратно в гостиную.
Катя не сдвинулась с места. Она стояла у балкона, как статуя, как безмолвный страж у ворот ада. Консоль в её руках казалась продолжением её тела. Это молчаливое, неподвижное присутствие давило на него сильнее, чем любой крик или упрёк. Ему хотелось, чтобы она орала, била посуду, вцепилась ему в волосы — что угодно, лишь бы не эта ледяная, выжигающая душу тишина.
— Ты пожалеешь, Катя! — выкрикнул он, пытаясь спровоцировать её, пробить эту броню. — Думаешь, ты такая сильная и независимая? Ты без меня пропадёшь!
Она даже не моргнула. Словно его слова были просто шумом ветра.
Его охватила ярость. Он начал действовать быстрее, грубее. Нашёл на антресолях несколько картонных коробок и стал сваливать в них всё подряд: диски с играми, книги, какие-то свои сувениры, зарядки для телефона, наушники. Он не паковался. Он опустошал пространство, выкорчёвывал себя из этой квартиры, из этой жизни. Шум стоял неимоверный. Грохот коробок, шуршание вещей, его тяжёлое, сбивчивое дыхание.
В какой-то момент он остановился, чтобы перевести дух, и его взгляд снова упал на обломки часов. На расколотый циферблат. В нём не было ни капли раскаяния. Только глухая, бессильная злоба. Злоба на пьяного Лёху, на эти дурацкие часы, но больше всего — на неё. На эту чужую, страшную женщину у балкона, которая одним своим решением рушила весь его мир.
Он схватил последние коробки, набитые доверху, и потащил их к выходу. Спина взмокла, руки дрожали от напряжения. Он сложил у входной двери целую гору из сумок и коробок. Его жизнь, упакованная в несколько жалких тар. Он обвёл взглядом разгромленную квартиру, ставшую ещё более хаотичной после его сборов, и в последний раз посмотрел на Катю. Время почти вышло.
— Это ещё не конец. Ты меня поняла? — прохрипел он, стоя на пороге с последней сумкой в руках.
Она медленно повернула к нему голову. И в её взгляде он впервые за этот час увидел эмоцию. Это было холодное, чистое презрение.
Его слова повисли в воздухе, пустые и беспомощные. «Это ещё не конец». Он сам не понимал, что это было — угроза, обещание или просто жалкая попытка сохранить лицо. Катя смотрела на него так, как смотрят на уличную грязь, прилипшую к подошве. В её глазах не было ни страха, ни сомнения. Только холодная, окончательная точка. Он понял, что все его слова, все его крики, все эти судорожные сборы были лишь фоновым шумом для неё. Решение было принято задолго до того, как он начал паковать первую сумку.
— Время, — сказала она. Одно слово. Тихое, но весомое, как удар молота.
Антон замер у порога, заваленного его вещами. Час истёк. Его час. Он ожидал, что она сейчас швырнёт консоль. Ждал этого звука, этого финального аккорда унижения. Но она не двигалась. Она просто смотрела на него, давая ему возможность уйти самому, не становясь свидетелем казни. И в этом было ещё больше презрения. Он был больше не достоин даже того, чтобы видеть финал.
Он сглотнул вставший в горле ком. Хотелось сказать что-то ещё. Что-то едкое, злое, что заставило бы её содрогнуться. Но в голове было пусто. Вся его ярость перегорела, оставив после себя только пепел и чувство оглушительного поражения. Он развернулся и, спотыкаясь о собственные коробки, вышел на лестничную площадку. Дверь за его спиной осталась открытой.
Он начал спускать свои вещи вниз. Первый рейс. Две коробки и сумка. Он не вызывал лифт, спускаясь пешком, словно растягивая этот позорный исход. На каждом пролёте он ждал. Ждал звука. Но тишина была абсолютной. Может, она передумала? Может, увидев его жалкое бегство, она сжалилась и просто поставит консоль на место? Эта крошечная, идиотская надежда заставила его ускорить шаг.
Он выставил первую партию у подъезда и бросился обратно наверх. Когда он поднимался на свой этаж, он увидел, что дверь квартиры уже закрыта. Закрыта навсегда. И в этот самый момент, когда его рука уже тянулась к ручке, чтобы в последний раз дёрнуть её, он услышал. Сверху, из открытого окна лестничной площадки, донёсся короткий, свистящий звук рассекаемого воздуха. А следом за ним — удар.
Это был не громкий, дребезжащий грохот, которого он ожидал. Это был сухой, глухой, отвратительно хрустящий звук. Звук, с которым дорогой, сложный пластик и микросхемы врезаются в асфальт с высоты восьмого этажа. Звук, с которым его мир окончательно разлетелся на куски.
Он застыл на месте. Дыхание перехватило. Она это сделала. С холодной, методичной точностью палача. Не в пылу ссоры, не в истерике. А спокойно и расчётливо, уже после того, как он ушёл. Это было не наказание. Это было ритуальное уничтожение.
Что-то внутри него сломалось. Не так, как в Кате — тихо и холодно. А с животным, первобытным рёвом. Вся его беспомощность, унижение, злость и отчаяние сконцентрировались в один слепой импульс. Он развернулся к стене напротив двери. Там, в тяжёлой деревянной раме, висело большое зеркало, оставшееся от старых хозяев. Он не помнил, как замахнулся. Он просто почувствовал острую, пронзающую боль в кулаке, и в то же мгновение зеркало взорвалось серебряным дождём осколков. Его собственное искажённое, яростное отражение разлетелось на сотни дрожащих фрагментов, которые с тихим звоном осыпались на пол.
Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою разбитую, кровоточащую руку. Боль отрезвила его. Он понял, что натворил. Понял, что теперь к его бегству добавилась ещё и статья за порчу общедомового имущества. Он плюнул на пол и, не оглядываясь, бросился вниз, к остаткам своей жизни, сваленным у подъезда.
Кате потом пришлось оплачивать замену этого зеркала, чтобы не доводить дело до скандала с соседями и участковым. Она заплатила молча, как платила за разбитые часы. Это была последняя цена за её свободу. Имя «Антон» она вычеркнула из своей жизни так же легко, как стёрла его номер из телефона.
А он… Он пару недель ночевал у друзей, пока не надоел всем своим нытьём и рассказами о «сумасшедшей бывшей». Без поддержки Кати, которая всегда подталкивала его и решала бытовые проблемы, его учёба в институте быстро покатилась под откос. Пропуски, несданные зачёты, отчисление. Он больше не пытался ей звонить или писать. Глядя на шрамы, оставшиеся на костяшках пальцев, он каждый раз вспоминал звук разбивающейся консоли и понимал, что некоторые вещи, как и отношения, не подлежат ремонту. Они просто умирают…
