— Игорь, это последняя пачка? — голос Марины был тихим, почти безжизненным. Она стояла у плиты, механически помешивая в кастрюле самые дешёвые макароны-перья, которые слипались в один крахмалистый ком.
Тусклый свет единственной лампочки на кухне выхватывал из полумрака потёртый линолеум, старый холодильник, гудевший натужно, словно старик на последнем издыхании, и две тарелки на столе. Игорь сидел за столом, уставившись в экран телефона, и лишь на секунду оторвал от него взгляд. — Марин, ну что ты начинаешь? Нормально всё. Прорвёмся. Не в первый раз же.
Она выключила газ и с шумом откинула макароны на дуршлаг. Горячий пар ударил в лицо, но она даже не моргнула. Прорвёмся. Это слово он говорил последние полгода. Оно стало пустым, как их холодильник, в котором одиноко лежала половинка луковицы и засохший кусок сыра.
— Прорвёмся — это хорошо. А чем мы за ипотеку в этом месяце платить будем? Осталось четыре дня, Игорь. Четыре дня до просрочки.
Он тяжело вздохнул, отложил телефон и встал. Подошёл к ней сзади, обнял за плечи. Его руки были тяжёлыми, настоящими. Раньше это объятие успокаивало её, давало чувство защищённости. Теперь оно казалось клеткой.
— Зай, ну я же всё решаю, ты чего? Ты думаешь, мне легко? Я на работе вкалываю как проклятый, кручусь как могу, чтобы мы эту квартиру выплатили. Ну задержали премию, с кем не бывает? Начальство жмётся, время сейчас такое.
Он говорил это мягко, вкрадчиво, глядя на неё в отражении кухонного шкафчика. Он был мастером таких речей. Он умел обволакивать словами, превращать её праведный гнев и панический страх в чувство вины. Словно это она была виновата в том, что требовала какой-то определённости, а не просто верила в его туманное «прорвёмся».
— Так что ты предлагаешь? — она развернулась к нему. Её глаза были сухими. Она давно разучилась плакать. — Что мы скажем банку? Что у нас время такое?
— Ничего мы не скажем. Я всё решу, — он взял её лицо в свои ладони. — Марин, послушай меня. Просто доверься. Сейчас денег нет. Совсем. Я отдал последние три тысячи за коммуналку. Мы сейчас на мели. Но я уже договорился с парнями, возьму в долг до зарплаты, перекрою платёж. Всё будет нормально.
Она смотрела на его уставшее лицо, на складку между бровями, на то, как искренне он пытался казаться сильным и ответственным. Часть её сознания, та, что отчаянно цеплялась за остатки их семьи, за воспоминания о том, как они вместе выбирали обои в эту квартиру, хотела верить. Хотела отбросить все сомнения и снова увидеть в нём того парня, за которого выходила замуж. Надёжного, уверенного, её каменную стену.
Марина кивнула и высвободилась из его рук. Она разложила по тарелкам липкую массу, которую сложно было назвать ужином. Они ели молча. Он — быстро, почти не жуя, снова уткнувшись в телефон. Она — медленно, ковыряя вилкой в тарелке и чувствуя, как во рту нарастает горький привкус. Не от дешёвых макарон. От его лжи. Она ещё не знала, в чём именно он лжёт, но каждая клеточка её тела кричала об этом. Этот спектакль про «последние деньги» и «тяжёлые времена» был слишком хорошо отрепетирован.
— Ничего, Марин, — сказал он, доев свою порцию и отодвигая тарелку. — Прорвёмся. Главное — мы вместе. Ещё немного потерпеть, и всё наладится. Я тебе обещаю. Он встал, поцеловал её в макушку и ушёл в комнату, оставив её одну на кухне с двумя грязными тарелками и ледяным предчувствием катастрофы, которая была уже не за горами, а стояла прямо у них под окнами.
Посуда была вымыта. Кухня, погружённая в полумрак, снова стала тихой и пустой. Из комнаты доносились приглушённые звуки телевизора — Игорь смотрел какой-то боевик, где взрывы и крики заглушали гудение старого холодильника. Марина бесцельно ходила из угла в угол, не находя себе места. Его слова про «прорвёмся» и «нет ни копейки» крутились в голове, как заезженная пластинка, и с каждым оборотом звучали всё фальшивее. Тревога, с которой она жила последние недели, сгустилась до физически ощутимого кома в горле. Не в силах больше находиться в замкнутом пространстве, она подошла к окну, отодвинула край дешёвой тюлевой занавески и посмотрела во двор.
Она делала это сотни раз. Просто смотрела на детскую площадку, на соседские машины, на одинокий фонарь, выливающий на мокрый асфальт лужу тусклого жёлтого света. Их старенький седан стоял на своём обычном месте. Но что-то было не так. Что-то чужеродное, неправильное цепляло взгляд. Марина прищурилась, вглядываясь в темноту. И тут её словно ударило током. Колёса.
На их машине, на этой старой рабочей лошадке, стоявшей на изрядно потёртой зимней резине, теперь красовались диски. Не просто диски. А новые, литые, с хищным, сложным паутинным рисунком спиц, сверкающие даже в убогом свете фонаря. Они выглядели на их машине как бриллиантовое колье на шее нищего. Марина знала, сколько стоит такая красота. Она как-то видела похожие в автомобильном журнале, который листал Игорь, и цена, указанная там, была равна их двум ипотечным платежам. Двум. Месяцам. Их. Жизни.
Воздух вышел из лёгких с тихим свистом. Пазл в её голове мгновенно сложился. Все его внезапные задержки на «важных совещаниях». Его таинственные разговоры по телефону, когда он выходил на балкон. Его раздражение, когда она спрашивала про деньги. Его спектакль за ужином. Всё это было ложью. Наглой, беспринципной, унизительной ложью. И дело было не в деньгах. Дело было в выборе. Он стоял перед выбором: крыша над головой их семьи или блестящие побрякушки для его колымаги. И он свой выбор сделал.
Внутри неё что-то оборвалось. Не было обиды, не было желания плакать или кричать. Вместо этого пустоту начал заполнять холод. Спокойный, кристально чистый, расчётливый холод, который придавал мыслям звенящую ясность. Она больше не была жертвой обстоятельств, женой, которую нужно успокаивать пустыми обещаниями. Она была человеком, которого предали самым циничным образом. И этот человек собирался получить доказательства.
Не глядя на себя в зеркало, она молча накинула куртку, сунула ноги в кроссовки. Взяла с тумбочки сумочку с документами. Ключ в замке входной двери повернулся почти беззвучно. Игорь даже не оторвался от своего боевика.
Дорога до круглосуточного отделения банка заняла пятнадцать минут. Внутри было пусто и гулко. Молоденькая девушка-операционист со скучающим видом посмотрела на неё поверх монитора. — Здравствуйте, я по поводу ипотечного кредита, договор на имя Игоря и Марины Соколовых. Хотела бы уточнить статус платежа за текущий месяц.
Девушка лениво застучала по клавиатуре. Секунды тянулись, как резина. Наконец, она подняла на Марину свои бесцветные глаза.
— Платёж за текущий месяц не поступал. У вас образовалась задолженность. С завтрашнего дня начнёт начисляться пеня.
Эти слова прозвучали не как информация. Они прозвучали как окончательный приговор. Марина кивнула, не меняясь в лице.
— Спасибо. Я всё поняла.
Она вышла из банка на улицу. Ночной город шумел, светился огнями, жил своей жизнью. Но для неё всё это исчезло. В её мире осталась только одна простая, ясная мысль. Он сделал свой выбор. Теперь её очередь. И она уже знала, каким он будет.
Обратный путь от банка был как во сне. Марина не помнила, как переходила дороги, как открывала дверь подъезда. Она двигалась на автомате, ведомая холодной, звенящей пустотой внутри. Она зашла в квартиру так же тихо, как и вышла. Игорь по-прежнему сидел перед телевизором, поглощённый мельканием кадров на экране. Он даже не заметил её возвращения. Она прошла в спальню, села на край кровати и замерла, глядя в стену. Она не строила планов, не прокручивала в голове гневные речи. Она просто ждала. Ждала, когда он сам принесёт ей на блюдечке свою ложь, чтобы она могла разбить её вдребезги.
Прошло около часа, прежде чем щелчок замка возвестил о его приходе. Он ввалился в прихожую, весёлый, возбуждённый, пахнущий морозом и дешёвым автомобильным ароматизатором.
— Марииин, ты где? Иди сюда, посмотри, какую я красоту привёз! Ты сейчас упадёшь!
Его голос, громкий и самодовольный, резал слух. Марина медленно встала и вышла в коридор. Он стоял, сияя, как начищенный пятак, и держал в руках какой-то баллончик с полиролью.
— Ну, ты видела? А? Видела нашу ласточку? Я же говорил, что всё будет в порядке! Пацаны на работе сегодня рты пооткрывали, когда я подъехал. Сказали, теперь тачка выглядит на миллион!
Он говорил быстро, захлёбываясь словами, не давая ей вставить ни слова. Он подошёл, попытался обнять её, но наткнулся на ледяное, неподвижное тело. Он впервые за весь вечер по-настоящему посмотрел на неё, и его улыбка начала медленно сползать с лица.
— Ты чего? Не рада, что ли? Марин, это же для нас. Чтобы машина выглядела солидно, чтобы не стыдно было…
Она молчала. Она просто смотрела ему в глаза. Не с укором, не с ненавистью. Она смотрела на него так, как смотрят на чужого, незнакомого человека, случайно оказавшегося в твоём доме. И в этом её взгляде было столько презрения, что ему стало не по себе. Он отступил на шаг.
— Да что с тобой такое сегодня?
Марина не ответила. Она молча развернулась и пошла к встроенному шкафу в коридоре, где у них хранился всякий хлам. Она дёрнула на себя скрипучую дверцу. Игорь с недоумением смотрел, как она опустилась на корточки и начала рыться в старом металлическом ящике с инструментами. Лязгнул гаечный ключ, упав на пол. Вот она отбросила в сторону пассатижи, рулетку. Её пальцы нащупали то, что она искала. Она медленно поднялась, держа в руке тяжёлый слесарный молоток с обшарпанной деревянной ручкой. Холодный вес инструмента приятно лёг в ладонь.
— Марин, ты чего? Что это? — в его голосе прозвучали первые нотки тревоги.
Она снова не ответила. С молотком в руке она прошла мимо него к входной двери, открыла её и вышла на лестничную площадку. Он, ничего не понимая, бросился за ней.
— Ты куда?! С ума сошла?!
Она спускалась по лестнице, и каждый её шаг был тяжёлым и выверенным. Он бежал следом, хватая её за локоть, но она выдёргивала руку с такой силой, что он отшатывался. Они вышли во двор, в промозглую ночную тишину. Вот она. Его гордость. Его «ласточка на миллион». Новые диски хищно блеснули в свете фонаря. Марина подошла к переднему колесу. Она остановилась, на секунду замерла, словно прицеливаясь. Игорь смотрел на неё с отвисшей челюстью, его мозг отказывался верить в происходящее.
А потом она размахнулась. Со всей силы. С оглушительным, металлическим визгом, от которого заложило уши, тяжёлый боёк молотка врезался в блестящий сплав. Идеально гладкая поверхность мгновенно покрылась уродливой вмятиной и паутиной трещин. Удар. Ещё удар. И ещё. Куски хромированного покрытия полетели на асфальт. Она не кричала, не плакала. Она просто работала. Методично, безжалостно, вкладывая в каждый удар всю свою боль, всё унижение и всё его предательство. Он заорал, бросился к ней, пытаясь вырвать молоток, но она отшвырнула его так, что он едва устоял на ногах. Её глаза горели холодным, безумным огнём. Это было представление. И он был единственным зрителем.
— Ты что творишь, дура?! — его крик разорвал ночную тишину, полный не столько гнева, сколько животного ужаса. Он снова бросился к ней, пытаясь обхватить её, отнять молоток, но она развернулась с такой первобытной яростью во взгляде, что он инстинктивно отпрянул. Это была не его Марина. Не та женщина, которую он успокаивал полтора часа назад на кухне. Перед ним стояло нечто иное — холодный, безжалостный механизм исполнения приговора.
Она перешла ко второму колесу, заднему. Молот взлетел снова, описывая в тусклом свете фонаря короткую, зловещую дугу. Удар. Металл взвыл ещё громче, словно живое существо. Она не останавливалась, не давала себе передышки. Каждый удар был точным, выверенным, направленным в самое сердце его лжи. Блестящие спицы гнулись, ломались, превращаясь в уродливые, искорёженные обрубки.
— Остановись! Я сказал, остановись! Ты больная! — орал он, беспомощно мечась рядом. Он не решался подойти снова, её аура абсолютной решимости была почти физически ощутимой, как стена. — Это же деньги! Огромные деньги! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?!
Она понимала. О, ещё как понимала. Она уничтожала не деньги. Она уничтожала символ его предательства. Она выбивала из него всю ту спесь, всю ту гордость, с которой он ввалился в квартиру полчаса назад. Каждый удар молотка говорил за неё: «Вот твоя солидность. Вот твой статус. Вот твоё враньё. Вот твоя мечта, за которую ты продал нашу».
Третий диск. Её дыхание стало тяжёлым, рваным, но руки не дрогнули. Она работала, как дровосек, крушащий гнилой пень. Куски лёгкого сплава с острыми, рваными краями разлетались по асфальту, царапая лакированный бок машины. Игорю казалось, что каждый этот удар приходится не по металлу, а по его собственным костям. Его крики перешли в хриплое бормотание, полное бессильной злобы.
— Я тебя в психушку сдам… Ты мне за всё заплатишь… Я тебя…
Он не закончил. Она перешла к последнему, четвёртому колесу. Она занесла молоток для финального удара, и в этот момент их взгляды встретились. В его глазах был страх, ненависть и полное, тотальное непонимание. В её — лишь ледяная пустота и презрение. Она нанесла последний удар. Грохот эхом прокатился по пустому двору и затих.
Всё было кончено. Четыре колеса, его гордость, его «миллион», превратились в четыре груды искорёженного, бесполезного хлама. Она тяжело дышала, стоя над плодами своего труда. Молоток в её руке казался продолжением её воли. Она медленно повернула голову к застывшему мужу. Тишина, повисшая между ними, была плотнее и страшнее любого крика. И в этой тишине её голос прозвучал оглушительно громко, чётко и спокойно.
— На новые диски для твоей колымаги деньги нашлись, а на ипотеку нет?! Ну так любуйся теперь на свои красивые колёсики, бомж! Тут ты точно не останешься!
С этими словами она размахнулась и швырнула молоток. Он с глухим стуком ударился об асфальт у самых его ног. Игорь вздрогнул, словно от выстрела. А она развернулась и пошла к подъезду. Не оглядываясь. Её спина была идеально прямой. Он смотрел, как за ней закрывается тяжёлая металлическая дверь. Через минуту в окне их квартиры на третьем этаже так и не зажёгся свет. Он бросился к подъезду, дёрнул дверь — закрыто. Начал судорожно нажимать на кнопку домофона. Тишина. Он кричал её имя, колотил кулаками по двери, но ответом ему было лишь гулкое эхо его собственного отчаяния. Он услышал, как внутри, в их квартире, с сухим, окончательным щелчком повернулся ключ в верхнем замке. А потом во втором. Это был конец. Он остался один, посреди ночного двора, рядом со своей изуродованной мечтой и звенящим в ушах приговором. Бомж…
