— Витя, вставай. Ты слышишь? Они совсем офанарели.
Голос Алины прозвучал в темноте спальни резко, но не громко, словно она боялась спугнуть ту хрупкую надежду, что звук прекратится сам собой. Но звук не прекращался. Это был не просто шум. Это был низкий, вибрирующий гул перфоратора, который вгрызался в бетонные перекрытия прямо над их головой. Казалось, сверло вот-вот проткнет потолок и, вращаясь, опустится прямо на их супружескую кровать.
Виктор замычал в подушку, дернул плечом и попытался натянуть одеяло на самое ухо. Его реакция была привычной — реакцией улитки, которую ткнули веточкой. Спрятаться, переждать, притвориться ветошью.
— Вить! — Алина толкнула его в плечо уже настойчивее. — Два часа ночи. Там же люди, наверное, с ума сошли. Иди поднимись, скажи им.
Звук наверху изменил тональность. Теперь это был не гул, а отрывистый, частый стук, будто кто-то сбивал старую плитку молотком. Бам-бам-бам. В ночной тишине панельного дома каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью.
Виктор наконец соизволил перевернуться на спину, но глаз не открыл. Его лицо, расслабленное сном, выражало сейчас мученическое страдание человека, которого отрывают от великого дела ради пустяка.
— Алин, ну куда я пойду? — прошамкал он, не вынимая лица из подушки. — Может, у них авария. Трубу прорвало. Они сейчас закончат. Спи давай.
— Какая авария, Витя? Это перфоратор! Они штробят стены! — Алина села на кровати, чувствуя, как холодный воздух комнаты касается разгоряченной кожи. — У нас завтра рабочий день. Я не собираюсь слушать это до утра. Вставай и иди разберись. Ты мужик или кто?
Эта фраза, такая простая и, казалось бы, естественная в данной ситуации, подействовала на Виктора неожиданным образом. Он открыл один глаз, и в нем не было ни решимости, ни злости на наглых соседей. Там был только страх. Липкий, мелкий страх перед необходимостью покинуть теплую нору и вступить в конфликт с неизвестностью.
— Не надо мыслить стереотипами, — пробурчал он, снова пытаясь укрыться. — Что значит «ты мужик»? Я должен пойти и дать кому-то в морду? Мы цивилизованные люди. Я не хочу никаких разборок. Там, может, бригада пьяных строителей. Ты хочешь, чтобы мне голову проломили?
Алина замерла. Грохот наверху усилился, словно в насмешку.
— То есть ты предлагаешь нам лежать и терпеть, потому что тебе страшно? — уточнила она, и в ее голосе зазвенели первые нотки того холода, который обычно предвещает катастрофу.
Виктор тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как ему тяжело с бестолковой женой, которая не понимает очевидных вещей. Он приподнялся на локте, щурясь в темноте.
— Я не говорю терпеть. Я говорю, что нужно действовать с умом. Конфликтология учит нас, что агрессия порождает агрессию. Если поднимусь я — мужчина к мужчинам — это сразу воспримут как вызов. Начнется «ты чё, ты чё», бычка эта подъездная. Мне это не надо. У меня завтра совещание, мне лицо нужно целое.
— И что ты предлагаешь? Вызвать наряд? — спросила Алина.
— Зачем сразу наряд? — Виктор замялся, его взгляд скользнул по ее плечу. — Просто поговорить надо. По-человечески. Попросить.
— Ну так иди и попроси!
Виктор помолчал секунду, облизнул пересохшие губы и выдал то, что, по его мнению, было верхом логики и рационализма:
— Алин, послушай… Сходи лучше ты.
Алина подумала, что ослышалась. Грохот наверху на секунду затих, и в этой паузе слова мужа прозвучали особенно отчетливо, как выстрел в упор.
— Что? — переспросила она шепотом.
— Ну сходи ты, — повторил Виктор уже увереннее, чувствуя, что нашел аргумент. — Ты же женщина. Тебя не тронут. На женщину рука ни у кого не поднимется, даже у самого отбитого пролетария. Ты просто позвонишь, улыбнешься, скажешь: «Ребята, имейте совесть, мы спим». Они перед тобой извинятся и перестанут. А меня могут и с лестницы спустить. Пойми, это просто тактика. Безопаснее для всех.
Он говорил это и тянулся обратно к одеялу, считая вопрос закрытым. В его картине мира он сейчас проявил мудрость: он не полез на рожон, он делегировал задачу тому, кто справится с ней с меньшими рисками. Он — стратег.
Алина сидела неподвижно. Внутри у неё что-то оборвалось. Не было ни истерики, ни желания плакать. Было ощущение, будто она откусила кусок красивого яблока и обнаружила внутри половину жирного червя. Реальность, которую она строила пять лет брака, треснула.
Сосед сверлит стены в два часа ночи, а ты толкаешь меня в бок и шепчешь: «Сходи поговори, ты же женщина, тебя не тронут».
Эта фраза крутилась у неё в голове, как заезженная пластинка.
Алина протянула руку к прикроватной тумбочке и с сухим щелчком включила ночник. Резкий желтый свет залил комнату, не оставляя теней, в которых можно было бы спрятать трусость. Виктор зажмурился и недовольно заворчал, прикрывая глаза ладонью.
— Зачем свет-то? Алин, ну глаза режет! Иди уже, пока они там перекур устроили. Халат накинь только.
Алина смотрела на него. На его дряблую шею, на редкую щетину, на втянутую в плечи голову. Он лежал в позе эмбриона, подтянув колени к животу, прячась под пуховым одеялом, которое выбирала и покупала она. Сейчас он напоминал не мужа, не партнера, не любимого человека. Он напоминал паразита, который удачно присосался к теплому месту и теперь требует, чтобы носитель защищал его от внешних угроз.
— Значит, я должна идти, потому что меня не побьют? — медленно проговорила она, глядя на него сверху вниз.
— Логично же…
— Сосед сверлит стены в два часа ночи, а ты толкаешь меня в бок и шепчешь: «Сходи, поговори, ты же женщина, тебя не тронут»! Я должна защищать твой сон, пока ты прячешься под одеялом? Ты не глава семьи, ты — декоративная собачка! Собирай манатки!
— Ой, не начинай вот этого пафоса, — отмахнулся Виктор, не открывая глаз. — Никто никого не защищает. Это просто бытовая ситуация. Сходи, реши вопрос и давай спать. Я реально не выспался.
Сверху снова взревел перфоратор. Звук был таким мощным, что задрожало стекло в оконной раме. Но Алина даже не вздрогнула. Она встала с кровати. Медленно, не суетясь.
— Ты прав, Витя, — сказала она совершенно спокойным, чужим голосом. — Вопрос надо решать. И я его решу. Прямо сейчас.
Виктор, услышав это, облегченно выдохнул и удобнее устроил голову на подушке.
— Ну вот и умница. Давно бы так. Только не ругайся с ними, ласково попроси.
Он не видел её лица. Он не видел, что она не пошла к двери спальни. Она подошла к шкафу-купе и с грохотом отодвинула створку.
Грохот перфоратора на секунду стих, оставив после себя звенящую пустоту, в которой звук открываемой дверцы шкафа показался оглушительным. Виктор, все еще щурясь от яркого света, недовольно приподнял голову. Он ожидал увидеть, как жена накидывает халат, как суетливо ищет тапочки, чтобы побежать наверх и обеспечить ему тишину. Но Алина стояла неподвижно. Она смотрела не на полки с одеждой, а на свое отражение в зеркальной двери. Или сквозь него.
— Ну чего ты застыла? — Виктор раздраженно цокнул языком, переворачиваясь на другой бок, спиной к ней. — Иди быстрее, пока они опять не начали. Скажи, что вызовешь полицию, если не прекратят. Только сама не вызывай, не надо нам этих протоколов. Просто припугни.
— Я никуда не пойду, Витя, — тихо сказала Алина.
Ее голос был лишен привычной мягкости. Это был голос человека, который только что посмотрел на привычный пейзаж за окном и увидел там ядерный гриб.
Виктор резко сел. Одеяло сползло с его бледной, покрытой редкими волосками груди. На лице читалось искреннее возмущение ребенка, которому отказали в обещанной конфете.
— В смысле «не пойдешь»? — он уставился на нее, часто моргая. — Ты предлагаешь мне слушать это? Алин, у меня завтра презентация проекта. Мне нужна свежая голова. Ты понимаешь, что от этого зависит моя премия? Или тебе плевать на наш бюджет?
— На наш бюджет? — Алина медленно повернулась к нему. Ее руки безвольно опущены вдоль тела, но пальцы мелко подрагивали. — А помнишь, полгода назад, когда мы ехали с дачи? Тот внедорожник, который нас подрезал.
Виктор закатил глаза, всем видом показывая, как неуместно сейчас ворошить прошлое.
— При чем тут это? Алин, давай не будем…
— Нет, будем, — она сделала шаг к кровати. — Тот амбал вышел из машины, начал долбить нам в стекло, орал матом, плевал на капот. А ты… ты просто заблокировал двери и включил музыку погромче. Ты сидел и смотрел перед собой, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. А когда я попыталась открыть окно, чтобы спросить, в чем дело, ты наорал на меня. «Сиди тихо, дура, не провоцируй».
— Это называется инстинкт самосохранения! — взвизгнул Виктор, и его голос дал петуха. — Он был неадекватен! Ты хотела, чтобы я вышел и лег там костьми? Ради чего? Ради твоей уязвленной гордости? Я сохранил нам здоровье и нервы! Мы просто уехали, когда он успокоился. Это была победа разума над грубой силой!
— Это была трусость, Витя. Обычная, липкая трусость, — Алина говорила спокойно, словно ставила диагноз. — Ты не защищал нас. Ты прятался в коробочке из металла, надеясь, что дядя устанет и уйдет. И так всегда. В очереди в поликлинику, когда на меня наорала та тетка, ты уткнулся в телефон. Когда курьер привез разбитый сервиз и отказался возвращать деньги, ты послал меня разбираться, потому что у тебя «тонкая душевная организация» и ты не выносишь хабальства.
Сверху снова загрохотало. Звук был таким, будто кто-то катал по полу чугунные шары. Но теперь этот шум казался лишь саундтреком к тому, что рушилось внутри комнаты.
Виктор откинул одеяло и спустил ноги на пол. Он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Его привычная тактика — давить интеллектом и обвинять жену в истеричности — давала сбой. Ему нужно было срочно вернуть себе статус «умного и дальновидного».
— Послушай меня, — он постарался придать голосу басовитые нотки, но вышло жалко, особенно учитывая его растянутые семейные трусы в клетку. — Ты сейчас говоришь, как пещерная женщина. У тебя в голове какие-то архаичные установки. «Мужчина должен», «мужчина обязан». Мы живем в двадцать первом веке, Алина! Сейчас время интеллекта, а не кулаков. Я — мозг этой семьи. Я стратег. А ты хочешь видеть во мне примитивного самца, который кидается на людей с дубиной.
Он встал и начал ходить по комнате, размахивая руками. С каждым словом он все больше верил в свою правоту.
— Да, я не лезу в драку! Да, я избегаю конфликтов! Потому что я выше этого! Я сохраняю свою энергию для созидания, а не для разрушения. А ты… ты просто хочешь крови. Тебе нужен адреналин. Тебе хочется, чтобы я пришел весь в синяках, но зато «показал им». Это глупо! Это нерационально!
Алина смотрела на его суетливые перемещения с тем же выражением, с каким энтомолог смотрит на навозного жука. Интересно, но трогать не хочется.
— Я не хочу крови, Витя, — сказала она, когда он остановился, чтобы перевести дух. — Я хочу безопасности. Я хочу знать, что если завтра в наш дом, не дай бог, кто-то ворвется, ты не спрячешься за шваброй, толкая меня вперед с криком «ее не тронут, она женщина». А ты именно это и сделаешь.
— Не утрируй! — рявкнул он. — Это разные вещи! В критической ситуации я бы…
— Что бы ты? — перебила она. — Накрылся бы одеялом? Притворился бы мертвым? Ты только что, пять минут назад, предложил мне подняться к пьяным строителям в два часа ночи. Ты даже не подумал, что они могут быть под наркотиками, что их там может быть пятеро. Тебе было плевать. Главное — чтобы твой драгоценный сон не прерывали, и чтобы твое лицо осталось целым для презентации.
Виктор замер. Этот аргумент был слишком весомым, чтобы его просто отбросить, поэтому он решил перейти в нападение. Лучшая защита — это обвинение.
— Знаешь, в чем твоя проблема? — он ткнул в нее пальцем, лицо его перекосило от злости. — Ты неблагодарная. Я работаю головой, я приношу деньги… ну, пусть не миллионы, но стабильно! Я не пью, не гуляю. А тебе все мало. Тебе нужен какой-то мифический «защитник». Да ты просто зажралась, Алина! Ты ищешь повод докопаться, потому что сама не удовлетворена своей жизнью. Тебе скучно! Вот ты и придумываешь драму на пустом месте из-за обычного ремонта соседей!
Он победно посмотрел на нее, уверенный, что этот выпад заставит ее оправдываться. Обычно это работало. Алина всегда боялась показаться «истеричкой» или «мещанкой», которой нужен богатый качок. Но сейчас что-то изменилось. Ее глаза остались сухими и холодными.
— Ты прав, Витя. Я действительно ищу повод, — медленно проговорила она. — Я ищу повод не презирать тебя. И знаешь, что самое страшное? Я не могу его найти. Ни одного.
— Ах вот как? — Виктор нервно хохотнул. — Презираешь? Меня? Человека с двумя высшими образованиями? Ну-ну. И кто же ты тогда, если живешь с тем, кого презираешь? Мазохистка?
— Нет, — Алина покачала головой. — Я просто была слепой. Я думала, что твоя мягкость — это доброта. Что твое нежелание спорить — это мудрость. А это просто гниль. Ты как яблоко, Витя. Снаружи гладкое, интеллигентное, а внутри — червивое пюре.
Сверху раздался грохот падающего инструмента и отборный мат. Голоса были мужские, грубые, пьяные. Кто-то захохотал так, что было слышно через перекрытия.
Виктор инстинктивно втянул голову в плечи и сделал шаг назад, к безопасности кровати.
— Вот слышишь? — прошептал он, и в его глазах снова мелькнул тот самый животный страх. — Там уголовники какие-то. Ты что, хочешь, чтобы я туда пошел? Чтобы меня зарезали? Ты этого хочешь?
Алина посмотрела на его дрожащие руки. На то, как он пятится к своему «убежищу». В этот момент она поняла, что разговор окончен. Смысла сотрясать воздух больше не было. Стены между ними рухнули, но не от перфоратора, а от ее прозрения.
Она снова повернулась к шкафу. На этот раз ее движения были резкими, четкими, лишенными сомнений.
— Нет, Витя, — сказала она, протягивая руку к верхней полке. — Я не хочу, чтобы тебя зарезали. Я хочу, чтобы ты исчез.
— Что ты делаешь? — голос Виктора дрогнул, когда он увидел, что она достает не халат, и даже не одеяло.
Она с усилием потянула на себя ручку большого дорожного чемодана на колесиках. Пластиковые колеса гулко стукнули об пол, прозвучав как финальный аккорд их семейной жизни.
— Я собираю манатки, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Но не свои.
Звук молнии на чемодане прозвучал в тишине комнаты как резкий, неприятный вжик, словно кто-то провел ножом по стеклу. Виктор стоял посреди спальни в своих клетчатых трусах и растянутой футболке, глупо улыбаясь. Его мозг, привыкший к комфорту и предсказуемости, отказывался воспринимать происходящее всерьез. Это был блеф. Очередная женская манипуляция, театр одного актера, призванный вызвать у него чувство вины, чтобы потом бурно помириться.
— Алин, ну хватит, — он нервно хохотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Это уже даже не смешно. Ну, попугала и будет. Закрой чемодан, ложись спать. Утром сама будешь смеяться над этим цирком. Ты же понимаешь, что никуда я не пойду. Это и моя квартира тоже, я тут прописан, между прочим.
Алина не ответила. Она подошла к комоду, выдвинула верхний ящик, где лежало его белье, и, не глядя, загребла обеими руками всё содержимое. Носки, трусы, майки — всё это полетело в раскрытое нутро чемодана бесформенной кучей.
— Эй! — Виктор дернулся, словно его ударили. — Ты что творишь? Там носки по парам сложены! Ты же их перемешаешь! Алина, прекрати немедленно! Это мои вещи!
Он попытался перехватить её руку, когда она потянулась к полке с его джемперами. Его пальцы сомкнулись на её запястье. Кожа была горячей, но сама она казалась ледяной статуей. Алина остановилась, медленно повернула голову и посмотрела на его руку на своем запястье. Взгляд был таким тяжелым и пустым, что Виктор инстинктивно отдернул ладонь, будто коснулся раскаленного утюга.
— Не трогай меня, — тихо сказала она. — Если ты сейчас же не отойдешь, я выкину твои вещи в окно. И тебе придется собирать их с асфальта под дождем.
Виктор отступил на шаг, его лицо пошло красными пятнами. Страх начал уступать место злобе. Его унижали. Его, человека с тонкой душевной организацией, выгоняли из теплого гнезда, как нашкодившего кота.
— Да ты больная, — прошипел он. — Истеричка психованная. Из-за какого-то шума ты рушишь семью? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты выгоняешь мужа в ночь! Куда я пойду? К маме? В гостиницу? Ты знаешь, сколько сейчас стоят номера?
Алина продолжала методично опустошать полки. Рубашки, которые она сама гладила по выходным, летели в чемодан комками. Брюки, джинсы, свитера — всё смешивалось в одну серую массу. Она паковала вещи с брезгливостью, словно убирала зараженный мусор.
— Мне всё равно, Витя, — бросила она через плечо, не прерывая работы. — Можешь идти к маме. Можешь на вокзал. Можешь подняться к соседям сверху, раз ты так боишься их потревожить, и попроситься переночевать у них. Скажешь, что ты такой тихий и удобный, что тебя даже не заметно.
— Я глава семьи! — взвизгнул Виктор, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я мужчина! Ты должна меня уважать! Я принимаю решения! А ты ведешь себя как базарная баба!
Алина замерла с его любимым кашемировым свитером в руках. Она медленно развернулась к нему. В свете ночника её лицо казалось высеченным из камня, и только в глазах плясали злые, колючие искры.
— Глава семьи? — переспросила она, и от её спокойного тона у Виктора мороз пошел по коже. — Ты не глава семьи, Витя. Ты — декоративная собачка. Маленькая, трусливая, капризная болонка, которая лает только из-за закрытой двери. Я тебя кормлю, я тебя выгуливаю, я оплачиваю счета, я решаю проблемы. А ты? Ты только ешь, спишь и требуешь, чтобы тебя чесали за ушком.
Она с силой швырнула свитер в чемодан, прямо поверх мятых рубашек.
— Собирай манатки! — крикнула она, впервые повысив голос. — Я устала быть хозяйкой бесполезного питомца! Я хочу жить с мужчиной, а не с приложением к дивану!
Эти слова пробили его защиту. Виктор застыл, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Обида, жгучая и черная, затопила его сознание. Если он тонет, то он утащит её за собой. Он должен сделать ей больно. Так больно, чтобы она запомнила это навсегда.
Его лицо исказилось в злой гримасе. Губы скривились, обнажая мелкие зубы.
— Ах, вот как мы заговорили? — он ядовито прищурился. — Декоративная собачка, значит? А ты на себя в зеркало смотрела, «хозяйка»? Да кому ты нужна, кроме меня? Тебе тридцать пять, Алина! Ты уже стареешь. У тебя морщины возле глаз, ты видела? Ты думаешь, за порогом этой квартиры стоит очередь из принцев? Да я был твоим единственным шансом на нормальную жизнь!
Он начал ходить вокруг неё кругами, выплевывая слова, стараясь ударить по самым больным местам.
— Я терпел твои борщи, твою скучную болтовню про работу, твои вечные претензии. Я облагораживал тебя своим присутствием! С кем ты будешь обсуждать кино? С кем ты будешь говорить о политике? С сантехником? Ты же тухнешь без меня! Я давал тебе статус замужней женщины! А теперь ты будешь просто разведенкой с прицепом из комплексов. Одинокая баба в пустой квартире, которая слушает перфоратор по ночам!
Алина даже не вздрогнула. Она смотрела на него, и в её взгляде не было боли. Было только удивление — как она могла столько лет делить постель с этим существом и не замечать, сколько гноя скопилось внутри него.
— Ты всё сказал? — спросила она.
Ее голос прозвучал пугающе буднично, словно она спрашивала, купил ли он хлеба. Это спокойствие сбило Виктора с толку сильнее, чем любой крик. Он осекся на полуслове, его рот остался приоткрытым, а на лбу выступила испарина. Он ожидал слез, мольбы, истерики — привычной реакции, которой он мог бы управлять. Но перед ним стояла незнакомая женщина. Холодная, чужая и, что самое страшное, равнодушная.
— Что? — глупо переспросил он, чувствуя, как его недавняя бравада утекает сквозь пальцы.
— Я спросила, весь ли яд ты выпустил, или еще осталось? — Алина взяла с тумбочки его зарядку для телефона, скрутила провод в тугой узел и швырнула в чемодан. — Знаешь, Витя, ты сейчас сделал удивительную вещь. Ты убил во мне последнюю каплю жалость. Я ведь колебалась. Пока собирала твои трусы, думала: «Ну как же он пойдет в ночь? Там холодно, он растеряется, он же такой неприспособленный». А теперь… теперь мне всё равно. Совершенно.
Виктор моргнул. Тишина в комнате стала плотной, ватной. Даже перфоратор наверху на мгновение затих, словно давая возможность этим словам отпечататься в воздухе.
— Алин, ну ты чего… — он сделал неуверенный шаг вперед, и в его голосе агрессия сменилась жалкой, заискивающей ноткой. Той самой, которой он обычно выпрашивал прощение у начальства. — Ну перегнул. С кем не бывает? Я же на нервах. Ты меня спровоцировала этим чемоданом… Давай просто выдохнем. Я устал, ты устала. Утро вечера мудренее, правда?
Он попытался улыбнуться — криво, виновато, так, как улыбался обычно, когда разбивал её любимую кружку или забывал о годовщине. Он был уверен, что эта улыбка сработает. Она всегда работала.
Но Алина не улыбнулась в ответ. Она посмотрела на гору его тряпок, возвышающуюся над краями чемодана, потом на него самого, стоящего в нелепых семейных трусах и пытающегося вернуть контроль над ситуацией.
— Спать ты будешь сегодня не здесь, — отрезала она. — И завтра тоже. И никогда больше.
Она подошла к чемодану и навалилась всем весом на крышку, пытаясь прижать раздувшееся тканевое брюхо. Вещи сопротивлялись, пружинили, словно не хотели покидать этот дом, как и их хозяин.
— Алина, не дури! — Виктор снова начал заводиться, видя, что мирные переговоры провалились. — Ты не выгонишь меня! Это незаконно! Я полицию вызову!
— Вызывай, — выдохнула она, с усилием вдавливая крышку коленом. — Пусть приезжают. Заодно объяснишь им, почему ты оскорблял жену и отказывался открывать дверь, когда соседи нарушали закон о тишине. Думаю, им будет очень интересно послушать про твою «тонкую душевную организацию».
Она наконец поймала бегунок молнии дрожащими пальцами. В этом простом механическом действии было больше решимости, чем во всей жизни Виктора. Она закрывала не просто сумку. Она застегивала наглухо пять лет своей жизни, превращая их в багаж, который нужно выставить за дверь.
Виктор стоял, хватая ртом воздух, парализованный ужасом осознания: она действительно это сделает. Это был не спектакль. Занавес упал, и актеры расходились.
Алина резко дернула молнию. Замок с натужным жужжанием пополз по периметру, скрепляя края, отсекая прошлое от будущего.
Алина с хрустом застегнула молнию на распухшем чемодане. Ткань натянулась до предела, грозя лопнуть, точно так же, как и терпение хозяйки квартиры. Она поставила тяжелую ношу на пол, и колесики глухо стукнули о ламинат. Этот звук послужил сигналом к действию.
Виктор, поняв, что словесный поток оскорблений не возымел никакого эффекта, метнулся к стулу, где висели его джинсы. Он прыгал на одной ноге, пытаясь попасть в штанину, и выглядел при этом не как отвергнутый муж, а как мелкий жулик, которого застали врасплох хозяева дома. Его лицо пошло красными пятнами, губы тряслись от бессильной ярости.
— Ты не имеешь права! — выплюнул он, наконец натянув штаны и путаясь в пуговицах рубашки. — Это произвол! Я здесь прописан! Я никуда не пойду в третьем часу ночи! Ты слышишь меня? Я останусь здесь!
— Ты выйдешь сам, или мне помочь твоему чемодану добраться до лестницы первым? — спросила Алина. Она не кричала, не угрожала. В её голосе была та спокойная, убийственная уверенность, с которой санитары разговаривают с буйными пациентами.
Она взялась за выдвижную ручку чемодана и покатила его к выходу из спальни. Виктор, все еще не веря в реальность происходящего, семенил следом, застегивая рубашку не на те пуговицы. Он напоминал суетливую дворняжку, которая боится отстать от обоза, даже если этот обоз везет её на живодерню.
В коридоре Алина не остановилась. Она открыла входную дверь настежь. В квартиру ворвался запах подъезда — смесь старой краски, сырости и чужого табачного дыма. Холодный воздух лизнул босые ноги, но Алина этого даже не заметила. Она вытолкнула чемодан на лестничную площадку.
— Алина! — Виктор уперся руками в косяк двери спальни, словно пытаясь затормозить неизбежное. — Опомнись! Ну хорошо, я погорячился. Давай обсудим все завтра. Я куплю тебе цветы. Мы сходим в ресторан. Ну что ты устроила из-за ерунды? Подумаешь, перфоратор!
— Выходи, Витя, — сказала она, указывая на распахнутую дверь. — Твои вещи уже там. Если не выйдешь сейчас, я закрою дверь, и ты останешься в подъезде в одних носках. Выбор за тобой: уйти с вещами или уйти бомжом.
Виктор посмотрел на неё, потом на темный проем подъезда, потом снова на неё. В его глазах мелькнула паника. Он понял, что она не шутит. Что цветы и рестораны больше не работают. Его уютный мирок, который он считал незыблемым, схлопнулся за десять минут. Он схватил с полки свои ботинки, куртку и, прижимая их к груди, шагнул за порог, словно ступал в открытый космос.
Оказавшись на бетонном полу площадки, он начал лихорадочно обуваться, не попадая пяткой в задник ботинка. Его трясло — то ли от холода, то ли от унижения. Когда он выпрямился, накинув куртку, его страх окончательно трансформировался в желчь. Ему нужно было оставить последнее слово за собой. Ужалить напоследок, чтобы ей стало так же больно, как и ему.
— Ну и гни в этой дыре одна! — крикнул он, и его голос гулко отразился от бетонных стен подъезда. — Посмотрю я на тебя, когда у тебя кран потечет! Или розетка искрить начнет! Сама полезешь чинить? Или будешь сидеть в темноте и выть? Ты же безрукая! Ты без мужика — ноль! Приползешь еще, будешь умолять, чтобы я вернулся, но я не посмотрю! Слышишь? Я трубку не возьму!
Алина стояла в дверном проеме, держась за ручку двери. Она смотрела на него с легким любопытством, словно разглядывала диковинное насекомое под микроскопом.
— Для розеток есть электрики, Витя, — спокойно ответила она. — А для кранов — сантехники. Они берут деньги, делают работу и уходят. Они не ноют, не прячутся под одеялом и не рассказывают мне, что я должна их обслуживать за то, что они существуют. Прощай.
— Стерва! — заорал Виктор, брызгая слюной. — Старая, никому не нужная стерва! Ты сдохнешь здесь в одиночестве!
И в этот момент, словно по заказу, сверху снова взревел перфоратор. Звук был настолько мощным, что заглушил его крик, превратив проклятия Виктора в беззвучное шевеление губами. Стены задрожали, с потолка подъезда посыпалась мелкая побелка.
Алина едва заметно усмехнулась. Даже мироздание, в виде пьяных соседей, было на её стороне, избавляя её от необходимости слушать этот бред.
Она потянула тяжелую металлическую дверь на себя. Замок щелкнул сухо и окончательно, отрезая её от лестничной клетки, от чемодана и от человека, который пять лет притворялся её опорой.
Алина прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Сверху продолжали долбить, стены вибрировали, но этот шум больше не раздражал. Наоборот, он казался ритмом новой жизни. Громким, грубым, но честным. В квартире было пусто. Не было запаха его дешевого одеколона, не было его разбросанных носков, не было давящего ощущения, что нужно о ком-то заботиться, кто в ответ лишь паразитирует.
Она сделала глубокий вдох. Воздух в квартире показался ей удивительно чистым и свежим. Она была одна. И впервые за долгие годы это слово означало не одиночество, а свободу.
Алина оттолкнулась от двери и пошла на кухню ставить чайник. Грохот перфоратора звучал для неё как победный марш…
