— А ты, я погляжу, совсем на Ольгу-то не похож — ни глазами, ни статью, ни норовом! — проскрипел дребезжащий голос, заставив Кирилла резко затормозить у самого подъезда.
На выкрашенной в ядовито-зеленый цвет скамейке, словно античное божество раздора, восседала массивная женщина в засаленном халате. Её маленькие, глубоко посаженные глазки впились в лицо молодого человека с жадным любопытством.
Кирилл, только что вернувшийся из магазина с тяжелыми пакетами, замер, пытаясь вежливо улыбнуться.
— Здравствуйте, тетя Зина. Ну, так бывает. Говорят, через поколение черты передаются. В деда пошел, наверное.
Зинаида Захаровна хрипло расхохоталась, и этот смех перешел в натужный, затяжной кашель, от которого её лицо побагровело.
— В деда? — выдавила она, утирая рот ладонью. — В какого еще деда, милок? Олька-то твоя, святая душа, всю жизнь одна как перст была. А тебя она из приюта притащила, когда ты еще в пеленки дул и двух слов связать не мог. Весь дом тогда на ушах стоял!
Пакет с продуктами в правой руке Кирилла внезапно стал невыносимо тяжелым. Послышался хруст — это раздавилась упаковка яиц, но он даже не заметил, как по джинсам потекла липкая желтая жидкость.
— Что вы несете? — голос Кирилла прозвучал тихо, почти шепотом.
— Что слышал, то и несу! — соседка явно вошла в раж, довольная произведенным эффектом. — Мать тебя на помойке нашла, а ты и рад! Бросила тебя там какая-то вертихвостка, то ли наркоманка, то ли уголовница, прямо в коробке из-под обуви. Олька пожалела, выходила, документы справила. Ты ей ноги мыть должен и воду пить, что человеком тебя сделала, а не в канаве оставила гнить с такой-то наследственностью!
Мир вокруг Кирилла начал медленно вращаться. Шум листвы, крики детей на площадке, гул проезжающих машин — всё превратилось в невнятный белый шум.
— Вы врете, — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Я-то? — Зинаида обиженно поджала губы. — Да спроси у любого, кто здесь двадцать лет живет! Все знают, один ты, как дурень, в неведении ходишь. Она ж тебя «сыночком» зовет, а сама небось каждую ночь молится, чтоб гены дурные в тебе не проснулись. Ишь, вырядился, чистенький какой…
Кирилл не стал слушать дальше. Он бросил пакет прямо на асфальт и, рванув на себя тяжелую железную дверь, бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступени.
В квартире пахло уютно: жареным луком, свежим хлебом и лавандовым кондиционером для белья. Этот запах всегда был для Кирилла синонимом безопасности.
Ольга Николаевна стояла у окна и поливала герань. Услышав, как хлопнула входная дверь, она обернулась с мягкой, светлой улыбкой, которая всегда разглаживала морщинки у её глаз.
— Кирюша? А где продукты? Ты так быстро… — она осеклась, увидев лицо сына. — Господи, что случилось? На тебе лица нет!
Она бросилась к нему, протягивая руки, но Кирилл инстинктивно отступил на шаг, прижавшись спиной к вешалке с куртками.
— Мама… или как тебя называть? — его голос дрожал от с трудом сдерживаемой ярости и боли.
Ольга замерла. Лейка в её руке наклонилась, и вода тонкой струйкой потекла на паркет, но женщина этого не замечала. Её лицо в мгновение ока стало белым, как мел.
— Кирилл… что такое ты говоришь?
— Я встретил Зинаиду Захаровну, — он почти выплюнул эти слова. — Она рассказала мне чудесную сказку. О том, как ты нашла меня в коробке на свалке. О том, что моя настоящая мать — зэчка. О том, что всё, во что я верил двадцать лет — это сплошная, красивая, мерзкая ложь!
Ольга Николаевна медленно опустила лейку на тумбочку. Её плечи поникли, она будто в один миг постарела на десятилетие.
— Она не имела права… — прошептала мать. — Никто не имел права так тебе говорить.
— Значит, это правда? — Кирилл ударил кулаком по стене. — Правда?!
— Послушай меня, сынок…
— Не называй меня так! — закричал он, и этот крик, полный отчаяния, эхом разнесся по маленькой прихожей. — Ты врала мне каждый день! Ты смотрела мне в глаза и врала! Почему? Зачем ты разыгрывала этот спектакль с «семейными традициями» и «похожестью на дедушку»?
Ольга закрыла лицо руками. Плечи её затряслись в беззвучном рыдании.
— Я боялась… — донеслось из-за ладоней. — Я так боялась тебя потерять. Ты был таким крошечным, таким слабым… Ты смотрел на меня в палате и улыбался, единственный из всех. Я не искала идеального ребенка, Кирилл. Я искала тебя.
— И поэтому решила стереть моё прошлое? — он горько усмехнулся. — Решила, что имеешь право решать за меня, кто я такой?
— Твоё прошлое — это я, — она подняла на него заплаканные глаза. — Это твои разбитые коленки, которые я лечила. Это твои первые пятерки. Это наши поездки на море. А та коробка… она не имеет к тебе отношения. Это просто случайность.
Кирилл сорвал с крючка ветровку.
— Случайность — это то, что я узнал об этом только сейчас. Не подходи ко мне. Мне нужно подумать. Если я вообще смогу когда-нибудь снова тебе верить.
Он вылетел из квартиры, едва не сбив с ног бабушку, Анну Ивановну, которая как раз выходила из своей комнаты с тростью.
— Ну что, дождалась? — Анна Ивановна тяжело опустилась на диван рядом с дочерью, которая продолжала сидеть на полу в прихожей, глядя в пустоту.
— Мама, он меня ненавидит, — Ольга подняла на неё сухие, воспаленные глаза. — Он ушел. Он никогда не простит мне эту ложь.
Старушка вздохнула и положила сухую, узловатую ладонь на голову дочери.
— Глупости не говори. Он сейчас не тебя ненавидит, а ту картинку мира, которая рассыпалась. Ему больно, Оля. А когда мужчине больно, он кусается.
— Я должна была сказать раньше, — всхлипнула Ольга. — Ты ведь предупреждала.
— Предупреждала, — кивнула Анна Ивановна. — Но кто я такая, чтобы судить? Ты его от смерти спасла, из такой ямы вытащила, в которую и заглядывать страшно. А Зинка… Зинка — тварь ядовитая. Она ведь это не от большой честности сделала, а от зависти. У неё-то свои сыновья — один в могиле от водки, другой в тюрьме. А твой — золото. Вот и не выдержала душа поэта.
Ольга резко вытерла слезы рукавом кофты. В её взгляде что-то изменилось. Горе уступило место холодной, концентрированной ярости.
— Она разрушила его мир. Она посмела плюнуть в душу моему сыну только ради того, чтобы почесать язык?
— Куда ты? — Анна Ивановна встревоженно приподнялась, видя, как дочь обувается.
— Пойду восстановлю справедливость, — отрезала Ольга. — Двадцать лет я терпела её выходки и сплетни ради мира в подъезде. Хватит.
Зинаида Захаровна как раз собиралась заварить себе чай, когда в её дверь забарабанили так, что задрожали стекла в серванте.
— Кого там черти принесли? — проворчала она, шаркая к двери. — Сейчас полицию вызову!
Она открыла замок, и Ольга Николаевна буквально влетела в квартиру, оттесняя хозяйку к стене. От тихой, интеллигентной соседки не осталось и следа.
— Ты что же это творишь, ирод в юбке? — голос Ольги вибрировал от ярости. — Ты зачем к парню полезла? Тебе своей грязи в жизни мало, решила в чужую подбросить?
Зинаида, не ожидавшая такого напора, сначала опешила, но быстро пришла в себя и пошла в атаку.
— А что я такого сказала? Правду! Люди должны знать правду! Нечего из себя святую строить, Олька! Врала парню, за нос водила…
— А правда в том, — Ольга шагнула вплотную, так что соседка почувствовала запах её гнева, — что мой сын — человек с большой буквы. А твои где? Вспомним, как ты старшего отмазывала, когда он соседскую девочку ограбил? Или как младший у тебя пенсию воровал, а ты по двору бегала и кричала, что это цыгане?
— Заткнись! Не смей! — взвизгнула Зинаида, багровея.
— Нет, это ты заткнись! — Ольга ударила ладонью по кухонному столу. — Если я еще раз услышу, как ты открываешь свой поганый рот в сторону Кирилла, я не посмотрю на твой возраст. Я найду способ сделать твою жизнь невыносимой. У меня есть все чеки, все свидетельства того, как твой «героический» сынок угрожал мне в подъезде два года назад. Хочешь поднять старые дела? Хочешь опеку и проверки? Я устрою!
Зинаида попятилась, хватаясь за сердце.
— Психованная… Точно говорят, от осинки не родятся апельсинки. Ты такая же чокнутая, как и его мамаша была!
— Его мать — я! — Ольга почти прорычала эти слова. — Та, которая его любила. А ты — просто кусок злобы в халате. Попробуй только еще раз к нему подойти. Попробуй.
Ольга вышла, с силой хлопнув дверью. Её колотило, зубы стучали, но внутри было странное чувство очищения. Она защитила своего ребенка. Снова.
Кирилл сидел на берегу реки, глядя, как солнце медленно тонет в мутной воде. Рядом валялась пустая банка из-под газировки.
Он пытался найти в себе те самые «плохие гены». Пытался понять, чувствует ли он тягу к чему-то темному, запретному. Но внутри была только пустота и горькая обида.
Он вспоминал, как мама сидела у его кровати, когда у него была ветрянка. Как она плакала от счастья, когда он выиграл олимпиаду по химии. Как она копила деньги на его первый компьютер, отказывая себе во всем.
Разве это ложь?
Разве эти чувства могут быть подделкой только потому, что у них нет общих молекул ДНК?
Он вернулся домой за полночь. В окнах кухни всё еще горел свет.
Ольга Николаевна сидела за столом, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Рядом лежала старая, потрепанная папка с документами.
Кирилл тихо вошел и сел напротив.
— Это они? — спросил он, указывая на папку.
Ольга вздрогнула и кивнула.
— Здесь всё. Твое свидетельство о рождении из Дома малютки. Отказная твоей биологической матери. Результаты твоих обследований в год… Ты был очень болен, Кирилл. Врачи давали плохие прогнозы.
Кирилл взял папку и начал медленно перелистывать страницы. Сухие медицинские термины, казенный почерк, серые печати. «Отказ в связи с невозможностью содержания», «Дистрофия первой степени», «Подозрение на задержку развития».
Он закрыл папку. Ему стало тошно от этого бумажного прошлого.
— Мам, — позвал он.
Ольга подняла на него взгляд, полный надежды и страха.
— Ты ходила к Зинаиде? — спросил он, заметив ссадину на её руке.
— Ходила, — она отвела глаза. — Не сдержалась. Наговорила ей лишнего.
Кирилл вдруг коротко, по-мужски усмехнулся.
— Бабушка сказала, ты там чуть дверь с петель не сняла.
— Она заслужила, — тихо ответила Ольга.
— Знаешь… — Кирилл протянул руку через стол и накрыл ладонь матери своей. — Я весь вечер думал о том, что я — это «дно», как она сказала. Что во мне сидит что-то плохое.
Ольга хотела перебить его, но он жестом попросил тишины.
— А потом я вспомнил, как ты учила меня сдавать сдачи обидчикам. Как ты учила меня, что правда — это не то, что написано в бумажках, а то, как ты поступаешь. И я понял одну вещь.
— Какую? — прошептала она.
— Гены — это просто схема дома. А вот кто в этом доме живет, какой там ремонт и тепло ли там — это заслуга того, кто этот дом строил. Ты построила отличный дом, мам. Прости, что я в нем устроил погром сегодня.
Ольга Николаевна не выдержала. Она припала к руке сына, орошая её горячими слезами. Но это были уже другие слезы — слезы исцеления.
Прошел месяц. Кирилл и Ольга Николаевна шли к вокзалу — он уезжал на учебу в другой город.
Проходя мимо злополучной скамейки, они увидели Зинаиду Захаровну. Она сидела молча, поджав губы, и при виде их демонстративно отвернулась, изучая трещину на стене дома.
Кирилл остановился. Ольга испуганно сжала его локоть.
— Не надо, сынок. Пойдем.
— Секунду, мам.
Кирилл подошел к старухе. Та напряглась, вжав голову в плечи.
— Зинаида Захаровна, — произнес он громко и четко.
Она нехотя повернулась. В её глазах всё еще тлела злоба, но теперь там был и страх.
— Чего тебе еще, детдомовец? — огрызнулась она.
Кирилл улыбнулся — спокойно, уверенно, взросло.
— Я просто хотел сказать вам спасибо.
Зинаида поперхнулась воздухом.
— За что это? Издеваешься?
— Нет, серьезно. Если бы не ваша длинная и злая манера лезть в чужие дела, я бы, наверное, еще долго принимал любовь своей матери как должное. А теперь я точно знаю, что я самый счастливый человек на свете. Потому что меня не просто родили по случайности, а выбрали и за меня боролись. Так что спасибо вам. Живите долго.
Он развернулся и пошел к матери, которая светилась от гордости так сильно, что, казалось, вокруг неё стал светлее пасмурный день.
Они ушли, не оглядываясь. А Зинаида Захаровна так и осталась сидеть на своей лавочке, внезапно почувствовав себя очень старой, очень одинокой и совершенно бессильной перед этой странной, непонятной ей силой, которую люди называют семьей.
На платформе, перед самым отправлением поезда, Кирилл крепко обнял Ольгу.
— Приеду на каникулы, — пообещал он. — И да, мам…
— Что, родной?
— У меня в рюкзаке лежит та серая папка. Я её выброшу в первую же урну, как только тронется поезд. Ладно?
— Ладно, — улыбнулась она, вытирая непрошеную слезу. — Выбрасывай. Нам она больше не нужна.
Поезд тронулся, увозя молодого человека в новую жизнь, где больше не было тайн, а была только твердая уверенность в том, что настоящая мать — это не та, кто дала жизнь, а та, кто наполнила её смыслом.
Ольга Николаевна еще долго стояла на перроне, глядя вслед уходящему составу. Она знала, что впереди еще будут трудности, будут вопросы, возможно, Кирилл когда-нибудь захочет найти те «корни».
Но теперь она не боялась. Гены могли дать цвет глаз или форму носа, но они не могли забрать у них эти двадцать лет любви. Тайны больше не было. Осталась только жизнь — чистая, прозрачная и бесконечно ценная.
