— Мам, ну она опять начинает. Да, тот самый чемодан, красный, с которым мы в Турцию летали. Нет, я не знаю, куда она собралась, молчит, как рыба об лёд. Спроси ты её, может, тебе, как старшей, ответит? У неё к тебе никакого уважения, я же вижу, она специально демонстративно игнорирует.
Станислав мерил шагами спальню, сутулясь и прижимая к уху нагревшийся смартфон. Его лицо, обычно гладкое и по-детски одутловатое, сейчас выражало смесь обиды и искренней, панической растерянности. Он был крупным мужчиной, уже разменявшим четвертый десяток, с широкими плечами и начинающим намечаться рыхлым животом, который обтягивала домашняя футболка с нелепым принтом. Но сейчас, жалуясь в трубку, он выглядел как переросток, которого несправедливо обидели в песочнице и который срочно требует сатисфакции через родительский комитет.
Алина на него не смотрела. Она стояла у распахнутого шкафа-купе, методично снимая с вешалок свои блузки, платья и деловые костюмы. В её движениях не было суеты, свойственной истерике. Она не рвала ткань, не швыряла вещи в кучу, а действовала пугающе спокойно: аккуратно сворачивала одежду и укладывала её ровными стопками в раскрытое на кровати нутро чемодана. Это ледяное молчание пугало Станислава больше, чем любой крик. Когда женщина бьёт тарелки — это понятно, это можно переждать. Когда она молча пакует вещи с лицом, похожим на застывшую маску, — это катастрофа, к которой инструкцию ему не выдали.
— Алина! — Станислав на секунду убрал телефон от уха, прикрыв микрофон влажной ладонью. — Мама спрашивает, ты суп будешь доедать? Там куриный остался, если нет, я разогрею себе. И вообще, что за цирк на ночь глядя? Мы же договаривались в субботу к тёте Люде на дачу ехать, она рассаду помидоров подготовила, какой, к чёрту, чемодан?
Алина замерла с парой джинсов в руках. Она медленно, словно преодолевая сопротивление густого воздуха, повернула голову. Её взгляд был пустым и тяжелым, как бетонная плита, готовая рухнуть вниз. В глазах не было ни слёз, ни жалости, только глухая, выжженная дотла усталость.
— Жри свой суп сам, Стас, — произнесла она тихо, но так отчетливо, что каждое слово словно падало на паркет тяжелой гирей. — И к тёте Люде ты поедешь сам. И грядки копать будешь сам. Или маму попроси, вы же отличная команда, два сапога пара.
— Ты чего грубишь? — Станислав искренне возмутился, глаза его округлились, и он снова поднёс телефон к уху, ища поддержки. — Мам, ты слышала? Она меня посылает. Да, прямым текстом. Говорит, что не поедет к Люде. Что значит «нагуляется и вернется»? Мам, она зимние сапоги пакует, сейчас август! Это не похоже на прогулку!
Он снова повернулся к жене, пытаясь загородить собой проход к комоду с нижним бельем, выставляя вперед свободную руку, словно регулировщик.
— Ты можешь объяснить нормально, без этих твоих психов? У нас семья или проходной двор? Я работаю, прихожу домой, хочу отдохнуть, а тут сборы. У меня, между прочим, давление может подняться от такого стресса. Мама говорит, что в такую жару вообще нельзя нервничать, сосуды слабые.
— Уйди с дороги, — Алина подошла к нему вплотную. От неё пахло чужим, резким, дорогим парфюмом с нотками табака и кожи, и это внезапное открытие заставило Станислава дернуться, как от удара током. Этот запах не вязался с их квартирой, пахнущей пылью и мамиными пирожками. — У тебя не давление поднимется, Стасик. У тебя паника начнется, потому что ты элементарно не знаешь, как оплатить интернет через приложение. Ты же даже пин-код от своей зарплатной карты не помнишь, маме звонишь, чтобы она в своём блокнотике посмотрела.
— Неправда! — крикнул он, краснея уродливыми пунцовыми пятнами, расползающимися по шее. — Я просто забываю цифры! Это нормально при моей загрузке на работе! И не смей трогать мои отношения с матерью. Это святое! Она нам эту квартиру помогла выбрать, она жизнь положила, чтобы меня на ноги поставить!
— Она выбрала квартиру себе, Стас! — рявкнула Алина, и её напускное спокойствие дало первую глубокую трещину. — Мы живем в соседнем доме от неё не потому, что тут район хороший или парк рядом, а потому что ей так удобно приходить и проверять, погладил ли ты рубашки и что я приготовила! Ты три года не мог купить посудомойку, потому что «мама считает, что руками мыть гигиеничнее». Я три чертовых года мыла горы посуды руками в двадцать первом веке, пока ты сидел на кухне, пил чай и кивал, как китайский болванчик!
Из трубки, которую Стас так и не сбросил, донеслось возмущенное, искаженное динамиком кудахтанье. Громкая связь была не нужна — голос матери визжал так пронзительно, что резал уши даже на расстоянии.
— Стасик, не слушай её! Это она тебя провоцирует! Женщина должна создавать уют, а не требовать технику! Посудомойка портит эмаль! Скажи ей, что она неблагодарная! Мы её приняли как родную, а она…
— Да заткни ты её уже! — Алина, не выдержав, выхватила стопку своего белья из открытого ящика и с силой швырнула в чемодан. — Меня тошнит от этого голоса! Я живу втроем с вашей мамочкой уже пять лет. Я сплю с тобой в одной постели, а ощущение, что она стоит рядом со свечкой и комментирует технику исполнения, да ещё и советы даёт, как правильно дышать!
— Не смей так говорить про маму! — Станислав шагнул вперед, нависая над женой. Его лицо исказилось гримасой злобы. Это была не мужская ярость защитника, а мелочная, мстительная злоба испуганного ребенка, у которого отбирают любимую игрушку. — Ты ей в подмётки не годишься! Она всё для нас делает!
— Вот именно! — Алина с силой захлопнула крышку чемодана. Замок хищно лязгнул, отрезая прошлую жизнь. — Она тебя вырастила для себя. Как удобное домашнее животное. Удобного, кастрированного кота, который гадит строго в лоток и ест только то, что дадут. А мне нужен мужчина, Стас. Настоящий, живой мужчина.
Станислав застыл. Рука с телефоном медленно опустилась, но он не нажал отбой. В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только сипением из динамика. Мир, такой понятный, безопасный и выстроенный мамиными советами, начал рушиться прямо на глазах, осыпаясь штукатуркой.
— Какой еще мужчина? — выдавил он, и голос его предательски сорвался на фальцет. — Ты о чем вообще? У тебя… у тебя кто-то есть?
Алина выпрямилась, поправила выбившуюся прядь волос и посмотрела на него с такой откровенной, уничтожающей брезгливостью, что ему захотелось ударить её, лишь бы стереть это выражение превосходства с её лица.
— Есть, — просто и сухо сказала она. — И слава богу, что он есть. Иначе я бы просто сдохла в этом душном болоте между твоим продавленным диваном и маминой дачей с помидорами.
Слова о другом мужчине повисли в воздухе, словно облако ядовитого газа. Станислав моргнул, его рот приоткрылся, но звук застрял где-то в гортани. Он перевел взгляд с лица жены на телефон, экран которого всё ещё светился, показывая длительность вызова: «Мама. 42:15». Там, на том конце невидимой нити, связывающей его с единственным по-настоящему близким человеком, сейчас царила зловещая тишина. Видимо, даже мать, со всем её богатым жизненным опытом и умением мгновенно реагировать на любые угрозы, поперхнулась воздухом от такой наглости.
— Ты врёшь, — наконец выдавил Стас. Голос его был слабым, лишенным той уверенности, с которой он пять минут назад требовал суп. — Ты просто хочешь сделать мне больно. Это… это такой психологический приём, да? Манипуляция? Я читал про такое. Газлайтинг!
Алина горько усмехнулась. Она сняла чемодан с кровати, колесики глухо ударились о ламинат. Этот звук прозвучал как первый удар похоронного колокола по их браку.
— Газлайтинг, Стас, это когда ты три года убеждал меня, что я сумасшедшая, раз мне не нравится проводить все выходные, слушая рассказы твоей мамы о её болячках и соседях-наркоманах. А сейчас я говорю тебе правду. Самую обычную, чистую правду.
Она покатила чемодан к выходу из спальни. Колеса предательски громко рокотали, заглушая тяжелое дыхание мужа. Станислав метнулся к двери, пытаясь перегородить ей путь, но делал это как-то неуклюже, без реального желания остановить, скорее по инерции, потому что так полагалось по сценарию семейной драмы.
— Кто он?! — взвизгнул он, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Это тот хмырь с твоей работы? Айтишник этот бородатый? Или кто? Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты рушишь семью ради интрижки! А как же ипотека? Мы же созаемщики! Ты об этом подумала?!
В телефоне, который он продолжал сжимать в руке, наконец прорвало плотину:
— Стас! Не выпускай её! Пусть вернет ключи! И кольцо! Кольцо золотое, с фианитом, это семейная реликвия, мы его переплавляли из бабушкиной серьги! Не смей её отпускать с нашим добром! Вызывай полицию, скажи, что она воровка!
Алина остановилась в узком коридоре. Свет здесь был тусклым, лампочка давно мигала и требовала замены, но Стас всё никак не мог собраться с духом, чтобы встать на табуретку, а вызывать мастера ему запрещала мама — «дорого, сами с усами». В этом мерцающем полумраке лицо Алины казалось совсем чужим, высеченным из камня.
— Слышишь? — она кивнула на телефон. — Твою маму волнует кольцо. Не то, что сын остается один, не то, что семья распалась, а кусок золота с фианитом.
Она стянула с безымянного пальца тонкий ободок и, не глядя, швырнула его на тумбочку в прихожей. Кольцо звякнуло, подпрыгнуло и замерло рядом с квитанциями за ЖКХ, которые копились там месяцами.
— Забирай. И ключи тоже, — она бросила связку туда же. Металл ударился о дерево с резким, неприятным звуком. — Мне от вас ничего не нужно.
Станислав смотрел на кольцо так, будто это была оторванная граната. Его мир сужался до размеров этой захламленной прихожей, где пахло старой обувью и его собственным страхом. Он вдруг осознал, что Алина действительно уходит. Не припугнуть, не проучить, а насовсем. Завтра утром никто не включит чайник. Никто не погладит рубашку. Никто не найдет его второй носок.
— Алина, постой… — он шагнул к ней, протягивая руку, но не решаясь коснуться. — Ну давай поговорим спокойно. Ну, психонул я, с кем не бывает. Ну, мама погорячилась. Мы же взрослые люди. Зачем сразу чемоданы? Давай чаю попьем? Я… я даже сам заварю. С бергамотом, как ты любишь.
Это предложение — «сам заварю чай» — прозвучало как высшая мера его жертвенности, как подвиг, который должен был перечеркнуть годы равнодушия.
Алина уже надевала плащ. Она застегивала пуговицы быстрыми, точными движениями, не глядя в зеркало.
— Я не люблю бергамот, Стас. Это твоя мама любит бергамот. А я люблю зеленый с жасмином. Ты за пять лет даже этого не запомнил.
— Ну, просто мама говорила, что зелёный чай… это ерунда… Вот я и подумал… А давай я у мамы спрошу, что лучше и тогда…
— Ты звонишь маме даже во время нашего отпуска, чтобы спросить разрешения сходить в бар! Меня тошнит от твоей беспомощности! Игорь сам решил все мои проблемы одним звонком! Я ухожу к нему, потому что хочу спать с мужчиной, а не с маменькиным сынком!
Она взялась за ручку чемодана. В этот момент Стас увидел, как на экране телефона загорелось оповещение о такси: «Машина ожидает. Hyundai Solaris, белый». Это было так обыденно и так страшно. Чужая машина уже ждала её внизу, чтобы увезти в другую жизнь, где его не было.
— Ты пожалеешь! — крикнул он ей в спину, когда она открыла входную дверь. Злоба снова сменила растерянность, потому что злость была понятнее и безопаснее. — Приползешь обратно! Кому ты нужна в тридцать два года, разведенка! Думаешь, там мёдом намазано? Он тебя попользует и бросит! А я… я тебя обратно не приму! Слышишь? Мама не позволит!
Алина обернулась на пороге. С лестничной клетки тянуло прохладой и запахом жареной картошки от соседей.
— Стас, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучала та самая страшная, ледяная жалость, от которой хочется выть. — Я ухожу не к кому-то, чтобы искать мёд. Я ухожу от тебя, чтобы просто дышать. А твой «кто-то»… он просто помог мне понять, что я ещё живая. Прощай. И дверь закрой на нижний замок, верхний заедает. Хотя, ты же сейчас маме позвонишь, она расскажет, как правильно закрывать.
Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Станислав остался стоять посреди коридора, в дурацкой футболке с принтом, в одном носке (второй сполз), с телефоном, прижатым к уху.
В квартире стало оглушительно тихо. Исчез звук колесиков, исчезло шуршание её одежды, исчез тот едва уловимый аромат дорогих духов, который так раздражал и манил одновременно. Остался только запах пыли и гудение холодильника на кухне.
— Стасик? Ты тут? — голос матери в трубке звучал теперь не визгливо, а по-деловому сосредоточенно, как у полководца, который оценивает ущерб после бомбежки. — Ушла? Ну и слава богу. Перекрестись левой пяткой. Я тебе говорила, что у неё глаза бегающие. Шлюха она и есть шлюха. Ты кольцо проверил? Оно на месте? Посмотри сейчас же, вдруг она подменила!
Станислав медленно сполз по стене на пол, прямо на грязный коврик у двери. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как к горлу подкатывает горячий, липкий ком. Слезы обиды, жалости к себе и чего-то еще, огромного и непоправимого, брызнули из глаз.
— Мам… — всхлипнул он, поджимая ноги к животу, как большой, обиженный ребенок. — Мама, она ушла… Что мне теперь делать, мам? У меня же завтра рубашки не глажены…
— Ничего, сынок, не плачь, — голос в трубке стал мягким, обволакивающим, как патока. — Я сейчас приеду. Вызывай мне такси. Я приеду, мы всё уберем, я тебе котлеток привезла. Всё будет хорошо. Мы и без неё проживем, даже лучше. Ты только дверь не открывай никому, пока я не приеду. Слышишь меня?
— Слышу, — прошептал Стас, размазывая слезы по щекам.
Он сидел в темной прихожей, слушая дыхание матери в трубке, и чувствовал, как стены квартиры, купленной по её совету, медленно сжимаются вокруг него, превращаясь в надежную, бетонную клетку, из которой теперь уже точно не было выхода.
Тишина в квартире сгустилась, став почти осязаемой, как пыльное ватное одеяло. Станислав сидел на кухне, тупо глядя на остывающий электрический чайник. Он так и не включил его. Без Алины этот простой бытовой прибор казался сложным механизмом, требующим волевого решения, на которое у него попросту не осталось сил. В голове крутилась одна и та же мысль, липкая и тягучая: «Как она могла?» Не «почему», а именно «как». Как посмела нарушить утвержденный порядок вещей, где он — центр вселенной, а все остальные — обслуживающий персонал на орбите его комфорта?
За окном прошуршали шины, хлопнула дверь подъезда. Стас встрепенулся. Сердце предательски екнуло: «Вернулась? Одумалась? Поняла, что без него она ноль?» Он даже привстал, готовый принять покаянный вид оскорбленной добродетели, но тут же вспомнил: Алина уехала на такси полчаса назад. А сейчас приехала помощь. Тяжелая артиллерия.
Звонок в дверь прорезал тишину требовательной, знакомой с детства трелью — три коротких, один длинный. Мама даже звонила по-особенному, не как все.
Станислав поплелся открывать. Едва он повернул замок, дверь распахнулась, впуская в затхлый коридор вихрь энергии, запаха лекарств и свежей выпечки.
— Ну, где ты, горе моё луковое? — Тамара Игоревна, грузная женщина с монументальной прической, напоминающей застывшее цунами, ввалилась в прихожую. В руках у неё были необъятные пакеты из супермаркета, а лицо светилось той деловитой решимостью, с какой санитары входят в чумной барак.
Она не стала обнимать сына. Вместо этого она смерила его критическим взглядом, задержавшись на пятне от зубной пасты на футболке и сползшем носке.
— Осунулся-то как за полчаса, господи, — покачала она головой, скидывая плащ и мгновенно занимая собой всё пространство. Квартира, казавшаяся после ухода Алины пустой, вдруг стала тесной. — Ну ничего, мать приехала. Мать в беде не бросит. Где эта… гадюка? Всё вывезла?
— Всё, — буркнул Стас, забирая у матери пакеты. Они были тяжелыми, набитыми едой, словно она планировала пережить здесь ядерную зиму. — Вещи свои забрала. Посуду оставила.
— Посуду! — фыркнула Тамара Игоревна, проходя на кухню и по-хозяйски включая свет, который Стас экономил. — Ещё бы она моим сервизом побрезговала! Я эти тарелки из Чехословакии в восемьдесят пятом везла, на себе пёрла. А она… Тьфу. Пустое место.
Она открыла холодильник, брезгливо сморщила нос при виде полупустых полок, где сиротливо стоял пакет молока и банка с просроченным соусом.
— Я так и знала. Шаром покати. Хозяйка, называется. Женщина должна следить, чтобы муж был сыт, а у неё что? Мышь повесилась. Стасик, садись, не мельтеши. Сейчас я тебя кормить буду.
Станислав послушно опустился на стул. Он наблюдал, как мать ловко, отработанными десятилетиями движениями достает из сумок контейнеры. Котлеты, пюре, соленые огурчики, банку с борщом. Запахи домашней еды, той самой, из детства, мгновенно вытеснили остатки аромата Алиных духов. Это был запах безопасности. Запах капитуляции.
— Мам, она сказала, что у неё другой мужик, — вдруг пожаловался Стас, ковыряя вилкой клеенку стола. Ему нужно было выговориться, выплеснуть эту обиду, чтобы мама её переварила и обезвредила. — Сказала, что я… что я не мужчина.
Тамара Игоревна замерла с половником в руке. Она медленно повернулась, и в её глазах сверкнул холодный огонь.
— Кто не мужчина? Ты? — она рассмеялась, но смех этот был злым, лающим. — Да ты у меня золотой! Ты начальник отдела! Ты не пьёшь, не бьёшь, зарплату домой несёшь. Да на тебя бабы молиться должны! А она просто шлюха, Стасик. Обычная, подзаборная. Нашла себе какого-нибудь альфонса, вот увидишь. Прибежит через месяц, в ногах валяться будет, просить, чтобы пустил обратно. А мы не пустим. Правда?
Она поставила перед ним тарелку с дымящимся борщом. Густым, жирным, с огромным куском мяса — именно таким, какой Алина никогда не готовила, считая вредным для холестерина.
— Ешь, сынок. Горячее нужно, для желудка полезно. А про эту забудь. Нет её. Умерла.
Стас взял ложку. Первая порция горячего бульона обожгла горло, но разлилась по телу приятным теплом, усыпляя тревогу. Он жевал, чувствуя, как с каждым глотком его воля, его личность, его попытки быть взрослым растворяются в этом сытом довольстве. Мама здесь. Мама всё решила. Не надо думать про ипотеку, про глажку, про то, что он кому-то там не соответствует. Для мамы он идеальный.
— Я вот что подумала, — продолжила Тамара Игоревна, открывая шкафчик и с неудовольствием разглядывая пачку зеленого чая с жасмином, оставленную Алиной. — Завтра вызовем слесаря, замки поменяем. А в спальне перестановку сделаем. Этот шкаф-купе её дурацкий выкинем, он полкомнаты занимает. Поставим тебе нормальную стенку, у меня на даче разобранная лежит, польская, добротная. И шторы эти серые снимем, тоска зеленая, а не шторы. Повесим весёленькие, с цветочками.
Она скомкала пачку чая и швырнула её в мусорное ведро.
— И чай этот — гадость. Я тебе «Липтон» привезла, с бергамотом. Ты же любишь.
— Люблю, — кивнул Стас с набитым ртом.
Он посмотрел на мать. Она стояла у плиты, широкая, надежная, закрывающая собой весь этот сложный, непонятный и враждебный мир. Ему было тридцать четыре года. У него была щетина, лысина и должность в логистической компании. Но сейчас, сидя на кухне и доедая мамин борщ, он чувствовал себя пятилетним мальчиком, которого забрали из страшного детского сада домой.
Алина была права. Он был кастрированным котом. Но, черт возьми, как же уютно и сытно было в этой клетке.
— Мам, — тихо позвал он, отодвигая пустую тарелку. — А ты… ты останешься сегодня? Мне как-то не по себе одному.
Тамара Игоревна обернулась, вытирая руки полотенцем. На её лице расплылась торжествующая, всепрощающая улыбка победителя, захватившего вражескую крепость без единого выстрела.
— Конечно, останусь, глупенький. Куда же я от тебя денусь? Я уже и халат свой прихватила, и тапочки. Мы теперь, Стасик, заживем по-человечески. Спокойно, без нервов. Как раньше.
Она подошла, обняла его голову, прижав к своему мягкому, пахнущему сдобой животу. Станислав закрыл глаза и впервые за этот вечер выдохнул. Кольцо на тумбочке, ключи, брошенные бывшей женой, её слова о свободе — всё это стало далеким и неважным.
Свобода — это страшно. Свобода — это ответственность. А здесь, под теплым маминым крылом, было только сытое, сонное, бесконечное детство. И он был счастлив. По-настоящему, уродливо счастлив.
Прошло полгода. В квартире, где когда-то витал запах дорогих духов с нотками табака и кожи, теперь прочно обосновался аромат валерьянки, нафталина и сдобного теста. Перемены произошли не сразу, они накатывали медленно и неумолимо, как ледник, погребая под собой остатки прошлой жизни. Тот самый шкаф-купе был безжалостно разобран и вынесен на помойку, а его место заняла обещанная мамой «польская стенка» — громоздкое сооружение из темного лакированного дерева, которое превратило спальню в подобие склепа.
Станислав лежал на диване, укрытый колючим шерстяным пледом. Был вечер пятницы, но идти никуда не хотелось. Да и некуда было. Друзья, те немногие, что оставались со времен брака с Алиной, как-то незаметно отсеялись. Мама говорила, что они «плохо влияют» и «тянут деньги», и Стас, поразмыслив, согласился. Зачем тратить деньги на бар, если дома есть наливка, которую делает тётя Люда?
Он держал телефон над лицом, лениво листая ленту соцсетей. Это было его маленькое, постыдное тайное окно в мир, который он потерял. Палец привычно замер на знакомой аватарке. Алина.
Она не удалила его из друзей. Видимо, просто забыла о его существовании, как забывают выбросить старый чек из кармана. На фото она смеялась. Это была не постановочная улыбка для гостей, а живой, искренний смех. Она стояла на какой-то набережной, ветер трепал короткую стрижку — она обрезала свои роскошные волосы, сделав дерзкое каре. На ней были простые кеды и джинсы, а рядом… Рядом никого не было. Никакого «бородатого айтишника» или олигарха. Только она, море и свобода.
Стас приблизил фото, вглядываясь в её лицо. Исчезла та тяжелая, серая усталость, что лежала на ней последние годы их брака. Она выглядела моложе лет на пять. И это было больнее всего. Если бы она нашла другого мужчину, Стас мог бы злиться, ревновать, соревноваться. Но она нашла себя. А с этим соперником он тягаться не мог.
— Стасик! — голос матери из кухни прозвучал бодро и требовательно. — Иди чай пить! Я ватрушки испекла, пока горячие! И выключи ты этот телефон, зрение посадишь!
Стас вздрогнул и поспешно свернул приложение. Сердце глухо ударилось о ребра — старая привычка бояться, что его застукают за чем-то запрещенным.
— Иду, мам, — крикнул он, с трудом поднимая грузное тело с дивана. За эти месяцы он набрал килограммов восемь. Спортивный абонемент сгорел, а новый мама покупать запретила, сказав, что «от тяжестей грыжа вылезает».
На кухне царил идеальный, стерильный порядок. Новые шторы в цветочек, о которых мечтала Тамара Игоревна, весело желтели на окне, окончательно убивая любой намёк на стиль лофт, который когда-то пыталась создать Алина. Теперь это была кухня пожилой женщины, в которой случайно оказался тридцатипятилетний мужчина.
Тамара Игоревна сидела во главе стола, разливая чай.
— Я вот что хотела сказать, — начала она, подовигая к сыну тарелку с огромной, лоснящейся от масла ватрушкой. — Звонила Зинаида Петровна. Помнишь её дочку, Светочку? Ну, такая, полненькая, бухгалтер? Хорошая девочка, скромная. Не то что эта твоя… вертихвостка. Света пироги печёт, вяжет, маму слушает. В общем, я договорилась. В воскресенье они придут к нам на обед.
Станислав замер с надкушенной ватрушкой. Тесто было вкусным, сладким, но во рту вдруг стало горько.
— Мам, ну какая Светочка? — вяло запротестовал он. — Я не хочу ни с кем знакомиться. Мне и так нормально.
— Не выдумывай! — отрезала мать, и в её голосе звякнул металл. — Мужику баба нужна. Только нормальная, домашняя. Чтобы знала своё место. Светочка — идеальный вариант. Квартира у неё есть, но маленькая, так что жить будете здесь, под моим присмотром. Хватит, нажился ты самостоятельно, видели мы, к чему это привело. Чуть бомжом не остался с этой твоей любовью.
Стас посмотрел на мать. В её глазах не было ни тени сомнения. Она строила его жизнь, как строила свои грядки на даче: ровно, по линейке, выпалывая всё лишнее, живое и неправильное. Она искренне любила его. Любила так сильно, что задушила эту любовь, забальзамировала и посадила рядом с собой пить чай.
Он вспомнил фото Алины. Ветер, море, блеск в глазах. Свобода.
А потом посмотрел на своё отражение в темном оконном стекле. Одутловатое лицо, футболка, которая стала мала в плечах, и взгляд… взгляд того самого кота, о котором говорила бывшая жена. Сытого, кастрированного кота, которому не нужно охотиться, не нужно принимать решения, не нужно быть живым.
— Ну, чего молчишь? — Тамара Игоревна нахмурилась. — Вкусно?
Станислав медленно прожевал кусок. Внутри что-то дернулось, какой-то последний, отчаянный импульс встать, перевернуть стол, крикнуть «нет!», собрать вещи и уйти в ночь, как это сделала Алина. Уйти в пустоту, в неизвестность, но стать собой.
Импульс прожил ровно секунду. А потом угас, растворившись в сладком вкусе творога и тепле маминой кухни. Слишком сложно. Слишком страшно. Слишком поздно.
— Вкусно, мам, — сказал он, опуская глаза. — Очень вкусно. Пусть приходят. Светочка так Светочка.
— Вот и умница, — расцвела Тамара Игоревна, подкладывая ему второй кусок. — Я же говорила, всё у нас будет хорошо. Мама плохого не посоветует. Ешь, тебе силы нужны.
Станислав ел. За окном сгущалась темнота, по стеклу начали бить первые капли осеннего дождя, но здесь, в этом теплом, душном коконе, погода не имела значения. Жизнь, настоящая, непредсказуемая и опасная, осталась там, за дверью с новыми замками. А здесь было тихо. Смертельно тихо.
Он потянулся за чашкой чая с бергамотом, который он никогда не любил, и сделал большой глоток, окончательно смиряясь со своей судьбой…
