— Осторожнее с листьями, Витя, это метельчатая гортензия, сорт «Ванилла Фрейз», она капризная пока маленькая. Я за эти три горшка отдала почти десять тысяч, так что не прислоняй к ним мангал.
Марина суетливо поправляла высокие пластиковые кашпо в багажнике кроссовера, стараясь втиснуть между ними пакеты с углём и новую, ещё пахнущую заводской смазкой решетку для барбекю. Пятничный вечер гудел звуками двора: хлопали двери подъездов, визжали дети на качелях, прогревались моторы. В воздухе пахло бензином и предвкушением выходных. Для Марины эти выходные были особенными — открытие сезона. Она всю зиму планировала, как переделает клумбы, где поставит надувной бассейн для трехлетнего Сашки и какого цвета шторы повесит на веранде, которую они с Виктором достроили прошлой осенью.
Виктор стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел странно безучастным для человека, который обычно первым рвался из душного города на природу. Его взгляд блуждал где-то поверх крыш соседних многоэтажек, а руки нервно теребили брелок сигнализации.
— Марин, может, не сегодня? — вдруг выдавил он, когда жена попыталась впихнуть огромную коробку с бассейном поверх сумок с продуктами. — Ну куда мы потащимся в такую пробищу? Сашка уже капризничает, да и погода… Вроде дождь обещали.
— Какой дождь, Витя? На небе ни облачка, — Марина выпрямилась, отдувая упавшую на лоб прядь волос. Она с недоумением посмотрела на мужа. — Сашка спит в автокресле, ему вообще фиолетово. А гортензии ждать не будут, их нужно высадить, пока земля влажная. Ты чего такой вареный? Заболел?
— Да не заболел я, — он раздраженно дернул плечом, отходя от открытого багажника. — Просто настроения нет. Устал на работе. Давай в следующие выходные?
— В следующие у моей мамы юбилей, мы не сможем. Витя, не начинай. Мы договаривались. Я мяса на три тысячи замариновала, оно прокиснет. Садись за руль, или давай ключи, я сама поведу, если ты такой уставший.
Она протянула руку ладонью вверх, ожидая привычного звона металла. Но Виктор не пошевелился. Он стоял, уставившись на носок своего ботинка, и молчал. Эта пауза затянулась настолько, что стала липкой и неприятной.
— Витя, ключи от дачи, — повторила Марина с нажимом, начиная закипать. — Связка с синим брелоком. Они у тебя в барсетке всегда лежали.
— Нет их там, — глухо произнес он, не поднимая глаз.
— Потерял? — Марина шумно выдохнула, чувствуя, как раздражение перерастает в злость. — Господи, ну как ребенок! Ладно, у меня запасные в бардачке должны быть, если я их зимой не выложила…
Она потянулась к пассажирской двери, но Виктор перехватил её руку. Его ладонь была влажной и горячей.
— Нет запасных, Марин. Никаких нет. Я их отдал.
Марина замерла. Она медленно повернула голову и посмотрела мужу в лицо. В его бегающих глазках читалась смесь страха и какого-то ослиного, инфантильного упрямства.
— Кому ты их отдал? — спросила она тихо, но от её тона проходящая мимо соседка с собачкой ускорила шаг. — Матери своей, что ли? Она опять решила поехать проверить, как я грядки полю?
— Не матери. Юле.
Имя дочери от первого брака прозвучало как выстрел из пистолета с глушителем. Тихо, но с убойной силой. Юля. Двадцать два года, вечный поиск себя, капризно надутые губы и абсолютная уверенность в собственной исключительности. Юля, которая на этой даче появлялась раз в год, чтобы сделать селфи в гамаке, и морщила нос от запаха навоза.
— Зачем Юле ключи от нашей дачи? — Марина чеканила слова, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — Мы же обсуждали: эти выходные — наши. Я хотела покрасить пол на террасе, пока ты с Сашкой гуляешь. Юля могла бы и спросить сначала. Звони ей. Пусть возвращает, или пусть сама едет открывать, раз такая умная.
— Я не буду ей звонить, — Виктор наконец поднял глаза, и в них плеснулся вызов. — Она не просто взяла ключи на выходные. Она там теперь хозяйка.
Марина почувствовала, как земля под ногами качнулась. Небо, машины, дом — всё осталось на месте, но реальность дала трещину.
— Что значит «хозяйка»? — переспросила она, чувствуя, как внутри разливается холод.
— Я подарил ей дачу, Марин. Оформил дарственную неделю назад, — выпалил Виктор на одном дыхании, словно прыгая в ледяную воду. — У неё свадьба через месяц, ты же знаешь. Им с женихом жить негде, ипотеку сейчас молодым не потянуть, проценты грабительские. А дача стоит, мы там только летом наездами. Это мой подарок дочери. Я отец, я должен обеспечить ей старт.
Вокруг продолжалась обычная жизнь. Кто-то парковался, где-то плакал ребенок, ветер шелестел листвой. А Марина стояла и смотрела на человека, с которым прожила пять лет, и не узнавала его.
— Ты переписал нашу дачу на свою дочь от первого брака втайне от меня? Ты подарил ей дом, в который я вложила все свои премии за три года?
— Это земля моего отца! — тут же встал в защитную позу Виктор, повышая голос. — Моё наследство! Я имею полное право распоряжаться своим имуществом так, как считаю нужным. Юля — моя кровь. А ты… ты вечно всё меряешь деньгами.
— Земля твоего отца была болотом с крапивой в человеческий рост, когда мы туда приехали! — рявкнула Марина, забыв о соседях. — А дом был гнилым сараем с дырявой крышей! Мы построили его заново, Витя! Мы! На деньги от продажи моей машины мы ставили забор и скважину бурили! Я своими руками шкурила стены, пока у тебя спина болела! И ты одним росчерком пера подарил мой труд, мои деньги и место, где должен был расти наш сын, своей взрослой девице?
— Не называй её девицей! — лицо Виктора пошло красными пятнами. — Ей нужнее! У нас есть квартира, нам есть где жить. А Сашка… ну что Сашка? Он маленький ещё, ему всё равно, где в песке ковыряться. В парке погуляем. Найдем варианты, снимем домик на месяц, если тебе так приспичило.
Марина смотрела на него, и пелена шока спадала, уступая место яростному, кристально чистому пониманию. Он не просто подарил недвижимость. Он украл. Украл у неё, украл у их общего ребенка, чтобы купить любовь той, которой на него всегда было плевать.
— Ты переписал нашу дачу на свою дочь от первого брака втайне от меня! Мы планировали там гулять с нашим малышом! Ты лишил нашего сына наследства ради «любимой принцессы»? Ты предал нас! Уходи к своей первой семье, раз ты так хочешь быть для них хорошим за мой счет!
Она резко развернулась к багажнику. Схватила один из горшков с гортензией. Тяжелый, с влажной землей.
— Марин, ты чего? — насторожился Виктор.
Она с размаху швырнула горшок на асфальт. Пластик треснул, черный грунт вперемешку с белыми шариками удобрений разлетелся веером, забрызгав чистые джинсы Виктора. Нежный стебель надломился.
— Выгружай, — сказала она ледяным тоном, от которого у Виктора мурашки побежали по спине. — Выгружай всё. Бассейн, уголь, продукты. Потому что я не сдвинусь с места, пока моя машина не будет пустой. Пусть твоя «принцесса» сама обустраивает свой быт. А я не собираюсь возить рассаду для чужого счастья.
— Ты истеричка, — прошипел Виктор, озираясь по сторонам, но к багажнику подошел. — Психованная. Подумаешь, дача. Дело наживное.
— Ты лишил нашего сына наследства ради любимой принцессы, — отчеканила Марина, глядя, как он неловко вытаскивает коробку с бассейном. — Ты предал нас, Витя. И сейчас ты даже не понимаешь, насколько сильно.
Лифт гудел, поднимая их на девятый этаж, и этот монотонный звук казался единственным, что удерживало реальность от окончательного распада. В узком пространстве кабины пахло потом Виктора и дорогим кондиционером для белья, который исходил от одежды Марины. Между ними, словно баррикада, стояли пакеты с едой и злополучная коробка с бассейном, которую Виктор прижимал к груди как щит. Он дышал тяжело, с присвистом, и старательно изучал рекламный стикер на зеркале, избегая встречаться взглядом с женой.
Как только дверь квартиры захлопнулась, отрезая их от внешнего мира, Виктор с облегчением сбросил ношу на пол. Коробка гулко ударилась о плитку, пакет с углем завалился на бок, рассыпая черную пыль.
— Ну вот, дома, — с деланной бодростью произнес он, потирая руки. — Сейчас чайку попьем, успокоимся. Марин, ну правда, чего ты завелась на ровном месте? Стыдно же, перед соседями концерт устроила.
Марина не ответила. Она перешагнула через пакеты, прошла в кухню и включила свет. Яркая лампа безжалостно осветила их уютное гнездышко, которое она создавала годами. Теперь всё здесь казалось ей декорацией в плохом театре. Она налила стакан воды, выпила залпом, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пересохшее горло, и только потом повернулась к мужу, который топтался в дверном проеме.
— Сядь, — сказала она ровно.
— Марин, я не хочу сейчас устраивать разборки…
— Сядь! — её голос хлестнул, как кнут.
Виктор поморщился, но опустился на стул, демонстративно скрестив руки на груди. Вид у него был обиженный.
— Давай посчитаем, Витя, — Марина оперлась бедрами о подоконник. — Просто, чтобы я понимала масштаб твоей щедрости. Крышу мы перекрывали в прошлом году. Металлочерепица, утеплитель, работа бригады. Сто пятьдесят тысяч. Чьи это были деньги?
— Ну, общие, — буркнул Виктор, отводя глаза.
— Нет, не общие. Это были деньги, отложенные с продажи моей доли в бабушкиной квартире. Ты тогда сказал: «У меня сейчас туго с заказами, давай вложимся, это же для нас, для Сашки, чтобы он сыростью не дышал». Помнишь?
Виктор промолчал, желваки на его скулах заходили ходуном.
— Дальше. Скважина и система очистки воды. Ещё восемьдесят тысяч. Это был мой годовой бонус. Ты сказал: «Вода — это жизнь». А мебель? Тот гарнитур из ротанга, который я искала два месяца по распродажам? Новый холодильник? Бойлер? Витя, я не просто шторки там вешала. Я вложила в этот дом душу и практически все свои сбережения за пять лет брака. А ты взял всё это — моё время, мои деньги, мой труд — перевязал бантиком и подарил Юле.
— Ты меркантильная, — выплюнул Виктор, наконец посмотрев на неё с ненавистью. — Только деньги в голове. Это же моя дочь! У неё свадьба, событие раз в жизни! Что я должен был ей подарить? Сервиз? Постельное белье? Я хотел сделать жест, достойный отца!
— За мой счет? — Марина усмехнулась, и эта улыбка была страшнее крика. — Ты хочешь быть хорошим отцом для Юли, обокрав Сашку?
— Никого я не обокрал! — Виктор вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Дом и земля достались мне от отца! Это моя добрачная собственность, юридически я имел полное право делать с ней что хочу. А твой ремонт… ну извини, амортизация. Поклеила обои — молодец, пожили в красоте. Теперь пусть молодые поживут.
— Юридически… — протянула Марина. — А по-человечески? Ты же знал, что мы туда едем. Ты видел, как я закупаю продукты, как Сашка ждет поездки. Ты молчал до последнего, пока мы не встали у машины. Ты трус, Витя. Ты боялся скандала, поэтому решил поставить меня перед фактом, когда деваться будет некуда. Думал, я проглочу? Думал, приедем, увидим там Юлю, и я из вежливости промолчу?
— Я думал, ты поймешь! — заорал он, срываясь на фальцет. — Юле сейчас тяжело! Жених у неё перспективный, но безквартирный. Им нужно где-то гнездиться. А мы с тобой взрослые люди, у нас есть эта квартира. Сашке три года, ему этот свежий воздух до лампочки, ему бы в планшет потыкать.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь, нет. Любовь, наверное, умерла ещё там, на асфальте, вместе с разбитой гортензией. Умирало уважение. Умирало ощущение плеча. Перед ней стоял чужой, жалкий мужичок, который ради одобрения капризной дочери от первого брака готов был пустить под откос благополучие актуальной семьи.
— Сашке нужен воздух, Витя. У него аденоиды, врач рекомендовал все лето провести за городом. Ты был с нами на приеме, ты кивал головой. Но ты забыл об этом ровно в ту секунду, когда Юля поныла тебе в трубку, что ей негде жить с её перспективным голодранцем.
— Не смей оскорблять её выбор! — Виктор ударил кулаком по столу. — Мы что-нибудь придумаем. Снимем дачу. Или к твоей маме отправим.
— К моей маме? В однушку на пятом этаже без лифта? В пыльный город? — Марина покачала головой. — Ты великолепный стратег. Решил проблему одной семьи, разрушив жизнь другой.
— Да хватит драматизировать! — он устало потер лицо ладонями. — Никто не умер. Подумаешь, дача. Я заработаю, купим другую, ещё лучше. Потом. Когда-нибудь.
— Когда-нибудь? — Марина подошла к нему вплотную. В её глазах стоял лед. — Ты не заработал даже на забор для этой, Витя. Всё, что там сделано за последние годы, сделано на мои деньги. Ты просто паразитировал на моем желании создать уют. И теперь ты говоришь мне, что мы начнем с нуля? Нет.
— Что «нет»? — он настороженно прищурился.
— Ты переписал нашу дачу на свою дочь от первого брака втайне от меня, — четко, разделяя каждое слово, произнесла Марина фразу, которая крутилась у неё в голове последний час. — Мы планировали там гулять с нашим малышом. Ты лишил нашего сына наследства ради любимой принцессы. Ты предал нас.
— Ой, только не надо этих высоких слов про предательство, — скривился Виктор. — Я хозяин своего слова. Дал — значит дал. Не забирать же обратно. Будешь теперь пилить меня всю жизнь?
— Пилить? Нет, — Марина отошла к окну, глядя на темнеющий двор, где они могли бы сейчас грузить вещи, если бы её муж был мужчиной, а не тряпкой. — Я просто делаю выводы. Ты расставил приоритеты. На первом месте — Юля и её комфорт. На втором — твоё эго «доброго папочки». А мы с Сашкой — где-то в конце списка, в графе «потерпят».
— Ты утрируешь, — буркнул Виктор, но уже не так уверенно. — Я люблю вас обоих одинаково.
— Ложь, — спокойно ответила она. — Если бы любил, ты бы не украл у сына его детство. Ты бы посоветовался со мной. Но ты знал, что я буду против, поэтому сделал всё за спиной. Как крыса.
— Заткнись! — рявкнул он. — Я не позволю так с собой разговаривать в моем доме!
— В твоем доме? — Марина обернулась, и её взгляд стал совсем страшным. — В этой квартире, Витя, твоего только старый диван и коллекция пивных кружек. Всё остальное куплено в браке. И в отличие от дачи, я не позволю тебе подарить это кому-то ещё.
В коридоре послышался шорох. В дверях кухни стоял заспанный Сашка, прижимая к себе плюшевого зайца. Он тер кулачком глаз и смотрел на родителей с испугом.
— Мам, пап, вы чего кричите? — тихо спросил он. — Мы на дачу не едем?
Виктор дернулся, словно его ударили. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, солгать, придумать очередную отмазку про сломанную машину или плохую погоду, но Марина его опередила.
— Не едем, сынок, — сказала она мягко, но громко, глядя прямо в глаза мужу. — Папа подарил наш домик тёте Юле. Теперь там будет жить она. А нам туда нельзя.
Сашка перевел непонимающий взгляд на отца. Виктор покраснел так, что казалось, у него сейчас лопнут сосуды в глазах.
— Зачем ты ему это говоришь? — прошипел он одними губами.
— Затем, что он должен знать правду, — так же тихо ответила Марина. — Привыкай, Витя. Теперь у нас будет много правды. И она тебе очень не понравится.
Марина уложила Сашку, который долго всхлипывал в подушку, не понимая, почему папа вдруг стал злым, а мама — такой холодной. Когда его дыхание выровнялось, она тихо прикрыла дверь детской и вернулась на кухню. Воздух в квартире казался сгустившимся, тяжелым, как перед грозой. Виктор сидел там же, где она его оставила. Перед ним стояла начатая бутылка пива, которую он, видимо, достал из недр холодильника, пытаясь заглушить чувство вины или, что вероятнее, просто расслабиться после «трудного разговора».
Он не поднял головы, когда она вошла. Просто уставился в запотевшее стекло стакана, словно там плавали ответы на все вопросы.
— Ты спать собираешься? — буркнул он, не поворачиваясь. — Хватит сверлить мне спину взглядом. Я всё сказал. Дача — это закрытый вопрос.
Марина не успела ответить. Тишину кухни разорвала бодрая, навязчивая мелодия его телефона, лежащего на столе экраном вверх. На дисплее высветилось фото: улыбающаяся блондинка в солнечных очках. Подпись «Доченька» пульсировала, требуя внимания.
Виктор дернулся, едва не опрокинув пиво. Он схватил телефон с такой поспешностью, словно это была граната с выдернутой чекой.
— Да, Юлечка! — его голос мгновенно изменился. Из глухого и раздраженного он стал заискивающим, приторно-сладким. — Привет, родная. Ну как вы там? Добрались?
Он нажал на громкую связь, то ли по привычке, то ли чтобы показать Марине, что скрывать ему нечего. И кухня наполнилась звонким, капризным голосом, в котором не было ни капли благодарности, только претензия.
— Пап, привет. Слушай, мы добрались, но тут какой-то кошмар, — заявила Юля без предисловий. — Мы с Даней зашли, а тут… ну реально, склад забытых вещей. Ты же говорил, что дом готов к проживанию.
Виктор напрягся, бросив быстрый, испуганный взгляд на Марину.
— В смысле, доченька? Там же ремонт свежий, всё чисто… Я сам проверял весной.
— Да при чем тут ремонт! — перебила Юля. — Я про хлам. В спальне на полке какие-то банки с кремами, в шкафу — детские куртки. На веранде вообще пройти негде — стоит какой-то уродливый велосипед и коробки с садовыми гномами. Пап, мы хотели романтический ужин устроить, а тут ощущение, что мы в чужой кладовке сидим. Даня споткнулся о какую-то лейку в прихожей. Это всё чьё? Маринино?
Марина стояла, прислонившись к дверному косяку, и чувствовала, как кровь отливает от лица. Её «банками с кремами» была дорогая косметика, которую она специально отвезла туда для бани. «Уродливым велосипедом» был подарок Сашке на трехлетие, который он обожал. А садовые гномы… Она раскрашивала их вместе с сыном прошлым летом.
— Юль, ну ты потерпи немного, — забормотал Виктор, съеживаясь на стуле. — Мы просто не успели вывезти… Ситуация так сложилась. Это вещи Марины и Сашки.
— Ну так пусть заберет! — голос дочери стал резким. — Пап, мне неприятно спать на белье, на котором кто-то спал до меня. И эти шторы в цветочек на кухне — это же колхоз, извини, конечно. Мы хотели друзей позвать на шашлыки в воскресенье, а тут детский сад какой-то разбросан.
Виктор снова покосился на жену. Марина молчала, но её молчание было страшнее крика. Она смотрела на мужа, ожидая, что он скажет. Скажет: «Юля, имей совесть, это вещи твоей мачехи, которая этот дом вылизала». Или: «Юля, скажи спасибо за подарок стоимостью в несколько миллионов и не ной из-за лейки».
Но Виктор сказал другое.
— Прости, солнышко. Я понимаю, неприятно. Конечно, это всё лишнее. Я… я приеду завтра с утра и всё вывезу. Освобожу вам пространство. Шторы сниму, велосипед заберу. Всё будет чисто, обещаю. Вы пока просто сложите это в мешки для мусора, ладно? Чтобы под ногами не мешалось.
— Ладно, — смягчилась Юля. — Только давай пораньше, а то мы спать хотим подольше. И пап, тут мангал старый, ржавый какой-то. Ты новый не купил?
— Купил! — радостно воскликнул Виктор, указывая свободной рукой на пакеты в коридоре, которые Марина заставила его выгрузить. — Отличный мангал, решетка, уголь. Я завтра всё привезу. Сделаешь Дане сюрприз.
— Ой, спасибо, папуля! Ты лучший! — прощебетала трубка и отключилась.
В кухне повисла звенящая тишина. Виктор медленно положил телефон на стол и вытер вспотевший лоб. Он избегал смотреть на Марину, но физически ощущал её присутствие, как спиной чувствуют наведенный прицел.
— Ты повезешь ей мангал, — произнесла Марина. Это был не вопрос. Её голос звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Тот самый мангал, на котором мы собирались жарить мясо сегодня вечером.
— Марин, ну не начинай, — Виктор попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Ей нужно обустраиваться. А нам этот мангал зачем здесь, на балконе держать? Всё равно без дела будет валяться.
— Ты назвал мои вещи хламом, — продолжила она, игнорируя его жалкие оправдания. — Ты разрешил ей сложить одежду твоего сына и мои личные вещи в мусорные мешки. Ты извинялся перед ней за то, что в доме, который я обустраивала, остались следы нашего присутствия.
— Она молодая, она не понимает! — вспыхнул Виктор, снова переходя в защиту. — Ей хочется своего пространства, без чужой энергетики. Я просто сгладил углы. Завтра съезжу, заберу всё, привезу сюда. Или в гараж отвезу. Чего ты к словам цепляешься?
Марина подошла к столу. Она двигалась медленно, словно хищник перед броском. Взяла со стола его телефон, повертела в руках. Виктор следил за ней с опаской.
— Знаешь, что самое мерзкое, Витя? — тихо спросила она. — Не то, что ты отдал дом. Черт с ним, с домом. Мерзко то, что ты готов быть прислугой для своей дочери, лишь бы она тебя похвалила. Ты готов вышвырнуть нас из своей жизни, стереть любые напоминания о Сашке, лишь бы «принцессе» было удобно. Ты не отец, Витя. Ты лакей.
— Не перегибай! — он попытался выхватить телефон, но она отдернула руку.
— Ты повезешь ей мангал завтра? — повторила она вопрос.
— Повезу! — рявкнул он, вставая. — Да, повезу! Потому что я обещал! Потому что я мужик и держу слово! А ты, если такая гордая, могла бы и сама свои тряпки собрать заранее, чтобы не позорить меня перед дочерью!
— Позорить? — Марина рассмеялась, и этот смех был сухим, ломким, как старая бумага. — Твоя жена и сын — это позор? Наши вещи — это мусор, который мешает её величеству?
— Да, мешает! — его прорвало. Лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. — Мешает! Потому что вы вечно всем недовольны! А Юля — она радуется жизни. Ей всё легко дается, а ты только пилишь и считаешь, кто кому сколько должен. Да, я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. И если для этого надо вывезти твой старый халат и Сашкины погремушки — я вывезу. И мангал отвезу. И мяса куплю, если надо будет! Потому что она — моя дочь!
Марина аккуратно положила телефон обратно на стол. Внутри неё что-то щелкнуло и окончательно встало на место. Последняя ниточка, связывающая их, лопнула с таким же звуком, как ломается сухая ветка.
— Хорошо, — сказала она совершенно спокойно. — Вези. Только не забудь забрать оттуда всё. Вообще всё. И велосипед, и шторы, и даже те кружки, из которых ты пил чай по утрам. Чтобы духу нашего там не было.
— Вот и отлично, — буркнул Виктор, садясь обратно и прикладываясь к бутылке. — Сама потом спасибо скажешь, что скандал не раздули.
— Я скажу, Витя. Обязательно скажу. Но не спасибо.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. В её движениях больше не было суеты или неуверенности. Она шла собирать вещи. Но не для поездки на дачу.
Утро субботы началось не с запаха оладий, как это бывало обычно в выходные, а с резкого звука молнии на спортивной сумке. Виктор проснулся с тяжелой головой, последствия вчерашнего пива и скандала давали о себе знать тупой пульсацией в висках. Он сел на кровати, спустив ноги на холодный ламинат, и прислушался. В квартире было тихо, слишком тихо для дома, где живет трехлетний ребенок.
Он вышел в коридор, на ходу натягивая джинсы. В прихожей уже стояли приготовленные им с вечера пакеты: тот самый мангал, уголь, маринованное мясо. Всё то, что предназначалось для семейного праздника, теперь должно было отправиться в багажник, чтобы порадовать Юлю и её жениха. Виктор поморщился от укола совести, но тут же задавил его привычным оправданием: «Я обещал. Слово отца — закон».
На кухне он застал Марину. Она стояла у открытого холодильника и методично перекладывала продукты. Её движения были четкими, лишенными эмоций, словно у робота-сортировщика.
— Доброе утро, — буркнул Виктор, стараясь, чтобы голос звучал миролюбиво. — Сашка где?
— У бабушки, — ответила Марина, не оборачиваясь. — Я отвезла его час назад. Ему не обязательно видеть, как папа вывозит из дома последнее, чтобы угодить другой семье.
— Опять ты начинаешь, — Виктор тяжело вздохнул и потянулся к полке с кофе, но банки на привычном месте не оказалось. — А где кофе?
Марина наконец закрыла холодильник и повернулась к нему. Она была одета в домашний костюм, волосы собраны в тугой пучок, на лице — ни грамма косметики и ни тени вчерашней истерики. Только ледяное спокойствие, от которого Виктору стало не по себе.
— Кофе нет, — сказала она ровно. — Точнее, мой кофе есть, он у меня в шкафчике. А твой закончился.
— В смысле «твой-мой»? — Виктор усмехнулся, принимая это за глупую шутку. — Марин, хватит дуться. Мы одна семья. Давай я сейчас быстренько отвезу Юле вещи, помогу там разгрести хлам, и к обеду вернусь. Купим торт, посидим, поговорим нормально.
— Мы не посидим, Витя, — она подошла к кухонному столу и выдвинула стул, но не села, а опёрлась на спинку. — И кофе ты купишь себе сам. Как и хлеб, и молоко, и стиральный порошок.
— Ты о чём?
— О том, что с сегодняшнего дня наш бюджет перестает быть общим. Полностью.
Виктор замер с пустой чашкой в руке. Он смотрел на жену, пытаясь понять, блефует она или нет.
— Ты решила поиграть в независимость? — его голос стал едким. — Из-за дачи? Серьезно? Решила наказать меня рублем?
— Я решила восстановить справедливость, — Марина говорила спокойно, как врач, озвучивающий диагноз. — Ты принял единоличное решение распорядиться нашим общим активом стоимостью в несколько миллионов. Ты подарил наш труд и мои вложения своей дочери. Ты имеешь на это право, как ты вчера выразился, «юридически». Отлично. Я тебя услышала. Теперь слушай меня.
Она подошла к холодильнику и рывком открыла дверцу.
— Видишь нижнюю полку? Она пустая. Вот это — твоё место. Всё, что выше — моё и Сашино. Я больше не буду покупать продукты на всех. Я не буду готовить на всех. Я не буду оплачивать коммуналку за тебя. Твоя доля в квартире — одна третья? Вот и плати свою треть. Квитанции я буду делить и класть тебе на тумбочку.
— Ты бредишь, — Виктор поставил чашку на стол с таким стуком, что она едва не треснула. — Мы муж и жена! Ты не можешь просто взять и отделить меня! Я отец твоего ребенка!
— Ты биологический отец, который вчера доказал, что его настоящий ребенок — это взрослая девица с капризами, — жестко перебила Марина. — Ты сделал выбор, Витя. Ты вложился в «первую семью». Вот пусть она тебя теперь и кормит. Пусть Юля варит тебе борщи, стирает твои рубашки и покупает тебе пиво. А я пас. Я устала быть удобной шеей, на которой ты сидишь, свесив ножки, и при этом строишь из себя благодетеля за чужой счет.
— Ах так… — Виктор почувствовал, как ярость закипает внутри, горячая и душная. — Значит, ты меня выживаешь? Шантажируешь едой? Мелочная торговка! Да я… да я без твоих супов проживу! Я зарабатываю достаточно!
— Правда? — Марина иронично вскинула брови. — Твоей зарплаты хватает ровно на обслуживание твоей машины, сигареты и алименты, которые ты, кстати, до сих пор платишь маме Юли «по старой памяти», хотя дочери уже двадцать два. Всё остальное — еда, одежда, отпуск, уют в доме — это мои деньги. Были моими деньгами. Теперь лавочка закрыта. Посмотрим, как ты проживешь на свои «достаточно», когда придется самому покупать себе трусы и зубную пасту.
Виктор схватил пакет с мясом. Ему хотелось ударить этим пакетом об стену, разбить что-нибудь, чтобы стереть это унизительно-спокойное выражение с её лица. Но он сдержался.
— Хорошо, — прошипел он. — Хочешь войну — будет тебе война. Я сейчас уеду. Отвезу всё Юле. Помогу ей. А когда вернусь…
— А когда вернешься, не забудь зайти в магазин, — подсказала Марина, не меняя тона. — И да, постирай себе сам. Корзина для белья теперь тоже раздельная. Я не нанималась обслуживать сожителя, который меня не уважает.
— Я тебе не сожитель! Я муж! — заорал он так, что в серванте зазвенели бокалы.
— Мужем ты был, когда мы вместе строили дом и планы, — Марина посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая пустота, что Виктор понял: это конец. Не истерика, не воспитательный момент, а финал. — А сейчас ты — сосед, который украл у моего сына наследство ради своей принцессы. Ты предал нас, Витя. Уходи. Иди к своей первой семье, раз ты так хочешь быть для них хорошим. Но здесь ты больше не хозяин. Ты здесь никто.
Виктор вылетел в коридор, хватая пакеты. Мангал больно ударил его по ноге, уголь просыпался на коврик, но он не остановился. Он выскочил на лестничную площадку, тяжело дыша, и с силой захлопнул за собой дверь. Грохот эхом разнесся по подъезду.
Он стоял у лифта, сжимая в руках пакеты с едой, которую покупала Марина, и чувствовал себя победителем. Он показал ей, кто в доме мужик. Он не прогнулся. Сейчас он поедет к Юле, там его ждут, там ему будут благодарны.
Но где-то на периферии сознания, пробиваясь сквозь адреналин, уже звенела предательская мысль. Он вспомнил пустую нижнюю полку в холодильнике. Вспомнил сумму в квитанциях за квартиру. Вспомнил, сколько стоят продукты. И понял, что сегодня вечером он вернется не домой, а в коммуналку, где ему объявлен бойкот.
За дверью квартиры №45 было тихо. Марина не плакала. Она взяла тряпку, наклонилась и аккуратно вытерла черную угольную пыль, просыпавшуюся с пакета мужа. Потом вытряхнула тряпку в мусорное ведро.
— Чисто, — сказала она сама себе вслух.
В квартире стало просторно и холодно. Как на той самой даче, которая теперь принадлежала чужим людям. Марина подошла к календарю, висевшему на стене, и сняла его. На картинке был изображен загородный дом в цветах. Она скомкала лист и бросила его в ведро следом за угольной пылью. Жизнь продолжалась, но Виктора в ней больше не было. Он остался только в паспорте штампом и на нижней, абсолютно пустой полке холодильника…
