— Переезжай в деревню, — сказала дочь, — а эта квартира нам останется. Так будет лучше для всех.
Я в этот момент разливала по бокалам чай. Рука моя вдруг дрогнула, и заварка пролилась на стол.
— Там хороший поселок, — подал голос Игорь, зять мой ненаглядный. — Тихо, спокойно. Вам хорошо там будет жить, правда. Там и речка рядом, будете рыбу ловить.
Я никогда в жизни не ловила рыбу.
— А квартира там какая? — спросила я.
— Хорошая, — отозвалась дочь, — только не квартира, а дом. Там бабушка Игоря еще жила. Крепкий такой домик, участок симпатичный.
Крепкий домик, значит…
Документы на обмен мне привезли через неделю. Катька говорила, что будет приезжать ко мне каждые выходные, что это временно, что потом, когда они встанут на ноги, они обязательно что-нибудь придумают. Игорь топтался у двери и постоянно смотрел на часы.
Я все подписала.
Поселок назывался красиво — Заречье. Только речки никакой там не было, потому что она высохла лет десять назад, осталось только русло, заросшее борщевиком и желтой ветлой.
— Вот, — сказал Игорь и остановился у забора, который держался на честном слове и двух ржавых петлях, — готово, приехали.
Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что дом, в котором мне предстояло «временно» жить, предназначался под снос. Его крыша просела посередине, как спина старой лошади. Окна были затянуты пленкой, стены отсырели, штукатурка вздулась и лопнула язвами.
Из трубы торчала палка — то ли шест, то ли сломанный черенок от лопаты…
— Отопление печное, — бодро сказал Игорь. — Ну а чего, экологично же! А вода в колонке через три дома. Очень чистая.
Я молчала. Я смотрела на этот дом, на этот двор, заваленный почерневшими досками и какими-то железками, на соседский забор с надписью «Осторожно, злая собака», и понимала, что меня обманули.
— Игорь, — сказала я, — это же не дом. Это… сарай.
Он нагло ухмыльнулся
— Аня, — он впервые назвал меня просто по имени, без отчества, — все, документы подписаны. Обмен зарегистрирован. Это теперь ваша собственность.
В глазах у меня вдруг потемнело, а голова закружилась.
— Уезжай, — потребовала я.
И он уехал. С облегчением, кажется. А я осталась стоять у забора своего нового дома.
Всю первую неделю я топила печь сырыми дровами, которые нашла в сарае. Дым ел глаза, и я плакала. От дыма, разумеется. Воду таскала из колонки, по три ведра в день. Кожа на моих руках потрескалась, когда я смотрела на них, то не узнавала.
На восьмой день я дошла до местного медпункта. Фельдшера не стало летом, никто не хотел ехать в это богом забытое Заречье, и акушерка тянула все одна.
— Я фельдшер, — сказала я, — сорок лет на скорой.
Акушерка Валентина Петровна, маленькая, кругленькая, с руками, которые, наверное, за жизнь приняли тысячу младенцев, посмотрела на меня так, будто я сказала, что умею делать золото из соломы.
— Серьезно? — неуверенно улыбнулась она.
— Серьезнее некуда.
Через день я вышла на работу.
А вскоре я узнала, что дом мой и в самом деле вот-вот снесут. И по закону мне была положена однокомнатная квартира в новостройке.
Я сидела в кабинете главы поселения и не верила своим ушам.
— Вот уж правда, — думала я, — все, что ни делается, — к лучшему.
— Вам повезло, Анна Алексеевна, — сказали мне, — еще бы полгода, и списки закрыли бы.
Повезло… Да уж. Я вспомнила ухмылку Игоря и вдруг неожиданно для себя рассмеялась.
Однушка моя находилась почти на окраине поселка, на третьем этаже. Она была с балконом, с горячей водой и с батареями, которые грели так, что можно было ходить босиком по кафелю. Потихоньку я устроила свой быт, купила подержанную мебель, повесила шторы, и квартира стала весьма и весьма уютной.
На стене жилой комнаты я поместила фотографии. Вот Катька совсем маленькая, с трогательными бантами. Вот Катька в первом классе. А вот Катька на выпускном…
И ни одной Катьки взрослой, я просто не могла на нее смотреть… Кстати говоря, за все время она ни разу мне не позвонила.
А несколько месяцев спустя Катька объявилась. Не знаю уж, откуда дочь взяла мой новый адрес, но она приехала ко мне. Без предупреждения, разумеется.
— Мама, ты представляешь, — сказала она, проходя в прихожую и втаскивая за собой детей, — он нас выгнал. Меня и детей! Представляешь?!
— Представляю, — отозвалась я.
— Все отобрал! — продолжила дочь. — Квартиру переписал на эту свою… Настю… Ха! Видела бы ты ее… ПТУшница! Смазливая, конечно, с ногами, с губами, все дела… Короче говоря, я теперь без мужа, без кола и без двора.
Она все говорила и говорила, а их с Игорем сын, восьмилетний Никитка, все хмурился, а пятилетняя Лизочка прижимала к груди плюшевого зайца без уха. Вид у Катьки был такой, будто это она какое-то время жила в разваливающемся доме без отопления, таская воду из колонки…
Я накормила их ужином, потом уложила детей в свою кровать, а сама легла на раскладное кресло. Катька устроилась на полу на кухне.
Ночью я слышала, как она плакала в подушку, тихо, но зло, так плачут люди, которые считают себя жертвами и пребывают в уверенности, что их несправедливо обидели.
Утром я сказала дочери:
— В общем, так, дочь. Жить здесь вы не будете. Не потому, что я мстительная, тут, сама видишь, места нет. Но в поселке сдается дом. Небольшой, но теплый. Договаривайся и въезжай.
Катька молчала. Она явно ожидала другого, вероятно, того, что я отдам ей эту квартиру, как отдала ту. Что снова подпишу какие-нибудь бумаги. Что снова поверю.
— Мам, но здесь же…
— Здесь живу я, — твердо сказала я, — и я никуда не уеду.
Катька взяла детей за руки, и они уехали.
А месяца через три они приехали вместе — Катька и Игорь. Я, признаться, удивилась, вроде как же, по словам дочери, они разводиться собрались… Однако они оба сидели сейчас у меня на кухне.
— А ничего так вы устроились, Анна Алексеевна, — хмыкнул Игорь, — не ожидал…
Я молча смотрела на них, на Катьку, которая снова не поднимала глаз, и на улыбающегося Игоря.
— Мы тут подумали, — начал он, — что нам нужно жить вместе. Вы женщина одинокая, вам скоро присмотр понадобится. Давайте продадим наши квартиры и купим…
— Нет! — резко перебила его я.
— Анна…
Я встала и скрестила руки на груди.
— Убирайтесь из моего дома! — велела я. — Сейчас же!
Я не кричала. Сорок лет на скорой учат многому, в частности, тому, что в критический момент голос должен быть ровным. Только тогда тебя слушаются.
Игорь посмотрел на Катьку.
— Мам… — неуверенно начала она. — Э-э-э…
— Молчи, — сказала я, — ты продала меня тогда. А теперь хочешь продать еще раз. Но я, знаешь ли, стою очень дорого. Так что молчи. И уходите. Оба! Если не уйдете, вызову полицию.
Они ушли.
