— Ты называешь это чистой рубашкой?! Ты издеваешься надо мной? Я просил тебя погладить её идеально, у меня совещание! А тут складка! Ты специально хочешь, чтобы я выглядел как оборванец перед коллегами? У тебя руки не из того места растут?!
Голос Виктора, срывающийся на визг, прорезал утреннюю тишину квартиры, как циркулярная пила. Он стоял в проеме двери спальни, неестественно выгнув спину и выставив вперед левую руку. Манжета белоснежной, хрустящей от крахмала сорочки была сунута буквально под нос самому себе. Виктор смотрел на ткань с такой ненавистью, словно обнаружил там не микроскопический залом, а пятно мазута.
Елена замерла на кухне. Кружка с кофе, которую она только что поднесла к губам, так и осталась висеть в воздухе. Она знала этот тон. Это был тон не простого недовольства, а начало того самого шторма, который сносил всё живое в радиусе трех комнат. Она помнила, как вчера, уже глубоко за полночь, стояла у гладильной доски. Глаза слипались, спина ныла, но она методично отпаривала каждый шов, каждую складку, выверяя геометрию воротничка, потому что знала: у Виктора сегодня «тот самый день». День, когда всё должно быть безупречно.
— Я к тебе обращаюсь! — Виктор ворвался в кухню.
Его лицо пошло красными пятнами, вены на шее вздулись, напоминая синие канаты. Он был похож на человека, которого только что смертельно оскорбили. Он подлетел к столу и с силой ткнул пальцем в рукав.
— Вот это! Видишь?! Видишь этот позор? — орал он, брызгая слюной.
Елена присмотрелась. На идеально гладкой ткани, возле самой пуговицы, был крошечный, едва заметный глазу залом — след от утюга, который задержался на долю секунды дольше положенного. Это было незаметно с расстояния полуметра. Это было невидимо для любого нормального человека. Но Виктор видел мир через увеличительное стекло своего эго.
— Витя, это просто ткань, — тихо, стараясь не дрогнуть голосом, произнесла она. — Пиджак всё скроет. Этого никто не увидит.
— Никто не увидит?! — его глаза расширились. — Я это вижу! Я буду знать, что я хожу в рванье, поглаженном криворукой идиоткой! Ты понимаешь, что это отношение? Это твое отношение ко мне! Я пашу как проклятый, я требую элементарного уважения к моему внешнему виду! А ты? Ты даже утюг держать не научилась за десять лет!
Он схватился обеими руками за ворот рубашки. Движение было резким, звериным. Раздался сухой, тошнотворный треск. Виктор с рычанием рванул края сорочки в разные стороны. Дорогая ткань, которую Елена вчера так бережно расправляла, лопнула. Пуговицы, пришитые на совесть, не выдержали напора безумной силы. Они выстрелили, как шрапнель. Одна пуговица с глухим стуком ударилась о холодильник, другая со звоном отскочила от сахарницы и покатилась по полу.
В одно мгновение вещь превратилась в тряпку.
— На! Жри! — Виктор скомкал изодранную рубашку в плотный, потный ком и со всего размаха швырнул его прямо в жену.
Елена не успела увернуться. Тяжелый ком ткани, утяжеленный жестким воротником и оставшимися пуговицами, хлестко ударил её по лицу, закрывая обзор. От неожиданности и испуга она дернулась всем телом. Рука, державшая кружку, непроизвольно разжалась.
Керамическая чашка с полным объемом свежесваренного, обжигающего кофе опрокинулась.
Темная, дымящаяся жидкость хлынула потоком — на стол, на бежевую скатерть, мгновенно пропитывая её уродливым коричневым пятном, и, что самое страшное, водопадом обрушилась вниз. Прямо на ноги Елены.
— А-а! — вскрикнула она, вскакивая со стула и судорожно стряхивая с себя мокрую ткань домашних брюк.
Кипяток впился в кожу бедер. Боль была резкой, мгновенной, словно к ногам приложили раскаленный утюг. Ткань прилипла к обожженной коже, усиливая мучения. Елена закусила губу, чтобы не завыть, её глаза наполнились слезами боли, но она не смела заплакать вслух.
Виктор даже не посмотрел на её ноги. Он смотрел на лужу на столе с выражением брезгливого торжества, смешанного с яростью.
— Браво! — заорал он, перекрывая её сдавленное шипение от боли. — Просто браво! Полюбуйся на себя! Корова! Ты не только гладить не умеешь, ты даже пожрать не можешь, чтобы не устроить свинарник!
Он шагнул к ней, наступая в кофейную лужу, растекающуюся по ламинату. Его босые ступни шлепали по липкой жиже, но он этого не замечал.
— Тебе больно? — он скривился, заметив, как она растирает красное пятно на бедре. — А мне каково? Ты подумала обо мне? Я стою тут, голый по пояс, перед важным совещанием, без рубашки, в грязной кухне, с женой-истеричкой, которая не может удержать стакан! Ты это специально сделала? Чтобы меня вывести? Чтобы я опоздал?
Елена подняла на него взгляд. В её глазах, поверх боли, читалось неверие. Человек, с которым она жила, не видел ожога. Он видел только испорченную скатерть и угрозу своему графику.
— Ты порвал рубашку, — прошептала она, всё еще прижимая холодную ладонь к ноге.
— Это ты её порвала! Своим наплевательским отношением! — рявкнул Виктор. — Если бы ты погладила нормально, я бы сейчас пил кофе и ехал на работу! Это всё ты! Ты провоцируешь меня! Ты создаешь хаос!
Он пнул валяющийся на полу комок белой ткани, который теперь впитал в себя грязь и кофе.
— Я требую, чтобы ты сейчас же привела всё в порядок! — он ткнул пальцем в сторону коридора. — Но сначала я разберусь с причиной этого бардака. С твоим чертовым «рабочим местом».
Виктор резко развернулся и, поскальзываясь на мокром полу, рванул в сторону гостиной, где сиротливо стояла гладильная доска — свидетель её ночной вахты и, как оказалось, главный враг в этом доме. Его спина, напряженная и злая, удалялась, и Елена поняла: это был не конец. Это была только разминка перед настоящим уничтожением.
Елена хромала следом, чувствуя, как мокрая ткань брюк противно холодит обожженную кожу, но физическая боль сейчас отступала на второй план перед животным ужасом, который волнами исходил от её мужа. Она вошла в гостиную в тот самый момент, когда Виктор замер перед гладильной доской. Этот предмет быта, обычно такой незаметный и утилитарный, сейчас, казалось, стал центром вселенной, воплощением всего мирового зла в глазах взбешенного мужчины.
На доске, обтянутой серебристым чехлом, сиротливо стоял тяжелый паровой утюг — дорогой, мощный, тот самый, который Виктор выбирал лично, читая сотни отзывов, потому что «в этом доме всё должно быть лучшим». Рядом лежала аккуратная стопка уже готового белья: футболки, сложенные по линейке, и еще две запасные рубашки.
— Вот этот алтарь твоей лени! — взревел Виктор, указывая дрожащей рукой на конструкцию. — Ты проводишь тут часы! Часы! А результат? Результат — ноль! Ты просто имитируешь деятельность!
Он не дал Елене времени на ответ. Ему и не нужен был диалог. Ему нужна была разрядка, выход той черной энергии, которая клокотала внутри.
Виктор разбежался — всего два шага, но в них было столько ненависти, — и с коротким, лающим выдохом ударил ногой по скрещенным металлическим ножкам гладильной доски.
Удар был сокрушительным. Легкая алюминиевая конструкция не выдержала напора стокилограммового мужчины. Доска подпрыгнула, накренилась и с ужасающим грохотом рухнула на пол. Но самым страшным был не звук падающей доски. Самым страшным был глухой, тяжелый удар утюга.
Массивный прибор сорвался с подставки. Он описал в воздухе короткую дугу и носиком, самой острой и тяжелой частью, врезался в светлый ламинат. Раздался хруст. Не стеклянный, не звонкий, а сухой и плотный хруст ломающегося покрытия. Утюг перевернулся, выпустив последнее облачко пара, и замер, оставив на идеальном полу глубокую, белесую вмятину с рваными краями.
— Ты видишь?! — заорал Виктор, мгновенно переключая вину за свой поступок на жену. — Ты видишь, что ты натворила?! Ламинат! Это немецкий ламинат! Я платил за квадратный метр столько, сколько ты за месяц на продукты тратишь!
Он подскочил к Елене. Расстояние между ними исчезло в долю секунды. Его лицо, искаженное гримасой бешенства, оказалось пугающе близко. Елена почувствовала запах его пота — резкий, кислый запах адреналина, смешанный с ароматом дорогого дезодоранта.
Виктор схватил её за плечи. Его пальцы, жесткие и цепкие, впились в её тело сквозь домашнюю кофту, словно стальные клещи. Он начал трясти её. Голова Елены мотнулась, шейные позвонки хрустнули, в глазах потемнело.
— Ты всё уничтожаешь! — орал он ей прямо в лицо, и мелкие брызги слюны летели на её щеки, на губы, на очки, которые чудом удержались на носу. — К чему бы ты ни прикоснулась, всё превращается в дерьмо! Рубашки — в тряпки! Пол — в помойку! Моя жизнь — в ад!
Елена попыталась вырваться, упереться ладонями ему в грудь, но он был намного сильнее. Тряска продолжалась, выбивая из неё дыхание.
— Витя, пусти! Мне больно! — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы оставляют синяки, которые проявятся уже к вечеру.
— Больно тебе? — он приблизил свое лицо так, что их носы почти соприкоснулись. Его зрачки были расширены до черноты. — А мне не больно? Жить с инвалидом быта? Я прихожу домой, чтобы отдыхать, а не инспектировать твои косяки! У тебя руки не из того места растут! Ты дефективная! Ты понимаешь это? Любая другая баба уже давно бы научилась хотя бы гладить, если уж мозгов на большее не хватает!
Он тряхнул её еще раз, с такой силой, что Елена прикусила язык. В рту появился соленый привкус крови.
— Я обеспечиваю тебя! Я дал тебе крышу над головой! Я купил тебе эту чертову паровую станцию! А ты? — он разжал одну руку, чтобы ткнуть пальцем в сторону валяющегося утюга и вмятины на полу. — Ты заставляешь меня жить в хлеву! Ты специально меня выводишь! Ты хочешь, чтобы я сорвался, да? Чтобы я выглядел психом? Ну так получай!
Елена смотрела в эти безумные глаза и с ужасом понимала: он действительно верит в то, что говорит. В его искаженной реальности это она толкнула доску. Это она испортила пол. Это она заставила его применять силу. Она была не женой, не человеком, а досадной помехой, сломанным механизмом, который посмел дать сбой перед важным совещанием.
— Ты никчемная, — выплюнул он это слово, как грязный плевок. — Пустое место. Хозяйка из тебя, как из дерьма пуля. Только жрать и спать горазда.
Он наконец разжал пальцы и с силой оттолкнул её от себя. Елена пошатнулась, отступила на шаг назад, наткнувшись спиной на стену. Плечи горели огнем, нога пульсировала от ожога, а в душе разрасталась холодная, мертвая пустота. Она смотрела на мужа, который возвышался посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша, и понимала, что черта пройдена. Но Виктор, похоже, считал иначе. Его взгляд заметался по комнате, ища новый объект для выхода ярости. И он его нашел.
Елена, тяжело дыша, отлипла от стены. Боль в ушибленном плече пульсировала в такт бешеному ритму сердца, но страх, сковывавший её секунду назад, начал уступать место чему-то другому — холодному, злому отчаянию. Она увидела, как взгляд Виктора, блуждающий по комнате в поисках новой жертвы, зацепился за единственное, что осталось нетронутым в этом хаосе — аккуратную стопку выглаженного белья, лежавшую на краю комода.
Там лежали его футболки, сложенные идеально ровно, уголок к уголку. Там лежали два полотенца, пушистые и мягкие. Там лежала еще одна рубашка — запасная, светло-голубая, которую она отпаривала особенно тщательно, боясь оставить хоть малейший след от утюга. Это был результат её бессонной ночи, её труда, её заботы, которая теперь казалась не просто бесполезной, а смешной.
Виктор перехватил её взгляд. Его губы растянулись в кривой, недоброй ухмылке. Он понял, что ей это дорого. Не как вещи, а как доказательство того, что она — не пустое место.
— Что, жалко тряпок? — просипел он, делая шаг к комоду. — Думаешь, если сложила их стопочкой, то искупила свою вину? Думаешь, я надену это после того, что ты устроила?
— Не трогай, — глухо произнесла Елена. Она сделала попытку шагнуть к нему, выставить руку вперед, чтобы преградить путь. — Это чистые вещи. Я потратила на них три часа.
Это движение стало фатальной ошибкой. Попытка сопротивления подействовала на Виктора как красная тряпка.
— Три часа?! — взревел он, и его голос сорвался на фальцет. — Ты потратила три часа моей жизни! Ты украла мое время! А теперь ты смеешь мне указывать? В моем доме?!
Он резко, с разворота, толкнул Елену в грудь. Она не устояла, ноги, мокрые от остывающего кофе, скользнули по ламинату, и она упала на колени, больно ударившись о твердый пол. Но Виктор уже не смотрел на неё. Он был у окна.
Рывком он повернул ручку стеклопакета. Окно распахнулось настежь, ударившись рамой об откос. В душную, пропитанную запахом перегара, кофе и агрессии комнату ворвался ледяной, сырой воздух улицы. Снизу донесся шум проезжающих машин и чавканье грязи под чьими-то сапогами — весна в этом году выдалась ранняя и слякотная.
Виктор сгреб всю стопку белья в охапка. Белоснежные футболки, голубая рубашка, мягкие полотенца — всё это смялось в его ручищах, превращаясь в бесформенный ком.
— Витя, нет! — крикнула Елена, пытаясь подняться, но было поздно.
— Мне не нужна такая забота! — заорал он в открытый проем, обращаясь то ли к ней, то ли к серому небу, то ли к случайным прохожим. — Мне не нужна такая хозяйка! Забирай своё барахло!
Он с силой, вкладывая в этот бросок всю свою ненависть, швырнул вещи в окно.
Белье вылетело наружу белым облаком. На секунду ветер подхватил развернувшуюся рубашку, и она, словно подбитая птица, взмыла вверх, раскинув рукава, но тут же, намокнув от сырости, камнем пошла вниз. Елена, подползшая к окну, с ужасом наблюдала этот сюрреалистичный полет.
Вещи падали с третьего этажа медленно, кружась. Вот белая футболка зацепилась за ветку голого тополя, повисла на ней грязным флагом капитуляции. Вот полотенце шлепнулось прямо в черную, маслянистую лужу посреди двора, мгновенно впитав в себя дорожную жижу. А голубая рубашка — та самая, идеальная — приземлилась прямо на капот припаркованной у подъезда грязной «Газели», сползла по лобовому стеклу и упала в месиво из подтаявшего снега и собачьих экскрементов.
— Вот твое место! — Виктор стоял у подоконника, тяжело дыша, и его спина ходила ходуном. Он повернулся к жене. Его лицо было страшным — пустым и торжествующим одновременно. — Вон там! В грязи! Вместе с твоей глажкой, с твоей стряпней и с твоей никчемной жизнью!
Елена смотрела на него снизу вверх. Она видела человека, которого знала десять лет, но сейчас перед ней был чужак. Враг. Садист, который получал физическое удовольствие от уничтожения их общего быта.
— Ты больной, — прошептала она. Это была не констатация факта, а приговор.
— Я?! — Виктор навис над ней, как скала. — Это ты довела меня! Это ты вынудила меня выкидывать вещи! Я хотел пойти на работу чистым, а теперь мне нечего надеть! У меня нет ни рубашки, ни жены! У меня есть только балласт, который тянет меня на дно!
Он схватил с подоконника пустую вешалку, которая выпала из рубашки при броске, и с треском переломил её пополам.
— Вали отсюда! — рявкнул он, указывая обломком пластика на распахнутую дверь квартиры. — Вали вслед за бельем! Иди, собирай свои тряпки по двору, стирай их в луже, мне плевать! Но чтобы через пять минут духу твоего здесь не было! Я не собираюсь содержать дармоедку, которая даже воротничок разгладить не может!
Холодный ветер из окна бил Елене в лицо, высушивая слезы, которые так и не пролились. Она чувствовала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, что-то окончательно оборвалось. Та самая невидимая нить, которая держала её в этом браке, лопнула с таким же звуком, как ткань рубашки десять минут назад. Она медленно, опираясь рукой о стену, начала подниматься с колен. Взгляд её изменился. В нем исчезла жертва. В нем появился лед.
Елена поднялась с колен медленно, словно каждый сустав в её теле заржавел. Холод, врывающийся в распахнутое окно, выстудил влагу на её лице, стянув кожу неприятной, жесткой маской. Она не чувствовала больше ни жжения на бедре, где расплывалось багровое пятно ожога, ни ноющей боли в плече. Всё это осталось где-то в прошлом, в той жизни, которая закончилась ровно три минуты назад с полетом её труда в грязную весеннюю жижу.
Виктор наблюдал за ней с брезгливым интересом, скрестив руки на груди. Его грудная клетка всё еще ходила ходуном, но в глазах уже не было того безумного огня — его сменило сытое, самодовольное выражение победителя. Он считал, что преподал урок. Что сейчас она, раздавленная и униженная, поплетется к выходу, а он останется хозяином положения, страдальцем, которого вынудили на крайние меры.
— Чего застыла? — бросил он, не меняя позы. — Ждешь особого приглашения? Я сказал — вон отсюда. Иди спасай свои тряпки, пока их бомжи не растащили. Может, успеешь отстирать, ты же любишь возиться в грязи.
Елена молчала. Она смотрела на него, но видела не мужа, не мужчину, которого когда-то любила, а какое-то нелепое, шумное насекомое, которое по ошибке заняло слишком много места в её пространстве. Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие ледяным воздухом, и шагнула не к двери, а вглубь комнаты.
— Ты оглохла? — Виктор сделал шаг ей наперерез, но она обошла его с грацией привидения, даже не взглянув в его сторону.
Её цель находилась на кресле в углу. Там лежал его кожаный портфель. Тот самый, из мягкой итальянской кожи, которым он гордился не меньше, чем своей должностью. Внутри лежал ноутбук с презентацией, ради которой он устроил этот утренний ад. Там лежали подписанные контракты, ключи от офиса и внешний жесткий диск со всеми архивами за последние пять лет. Вся его карьера, упакованная в кусок мертвой коровы.
Елена взяла портфель за ручку. Он был тяжелым, солидным.
Виктор, проследив за её движением, сначала не понял. На его лице отразилось искреннее недоумение, которое через секунду сменилось животным страхом.
— Поставь, — сказал он. Голос его дрогнул, потеряв всю командирскую сталь. — Поставь на место. Ты не посмеешь.
— Посмею? — переспросила Елена. Её голос был тихим, абсолютно лишенным эмоций, сухим, как осенний лист. — Ты сказал, что в этом доме нет места браку и мусору. Ты прав.
Она развернулась к окну. Расстояние было небольшим — всего три метра. Три метра, отделяющие его благополучную жизнь от катастрофы.
— Нет! Стой! — заорал Виктор. Он сорвался с места, опрокинув по пути торшер, но было слишком поздно.
Елена, вложив в это движение всю свою оставшуюся силу, всю накопившуюся за десять лет обиду, размахнулась. Тяжелый портфель вылетел в оконный проем, кувыркаясь в воздухе. Он не планировал, как рубашка. Он падал камнем — тяжелым, дорогим камнем.
— Сука! — взвизгнул Виктор, подлетая к подоконнику и едва не вываливаясь наружу.
Звук удара донесся снизу почти мгновенно. Это был не мягкий шлепок ткани о грязь. Это был жесткий, хрустящий удар о бетонный бордюр. Слышно было, как лопнул пластиковый корпус ноутбука внутри, как треснуло что-то важное и невосстановимое. Портфель отпружинил от бордюра и плюхнулся в ту же самую лужу, где уже плавало голубое полотенце, мгновенно погружаясь в черную жижу.
Виктор замер, вцепившись побелевшими пальцами в подоконник. Он смотрел вниз, на смерть своей карьеры, на уничтожение своего «идеального совещания». Его спина ссутулилась, он казался меньше ростом.
— Ты убила меня… — прохрипел он, не оборачиваясь. — Там всё… Там вся работа… Ты понимаешь, что ты наделала, тварь? Ты хоть понимаешь?!
Он резко развернулся. Его лицо было серым, губы тряслись. Теперь это был не тиран, а загнанный в угол зверь, у которого отняли кусок мяса.
— Ты мне за это заплатишь! Я тебя уничтожу! Ты сгниешь! — орал он, брызгая слюной, но не решаясь подойти к ней, словно она была заразна.
Елена стояла посреди разгромленной комнаты, глядя на него с абсолютным равнодушием. Впервые за всё утро она чувствовала себя чистой.
— Рубашку не забудь, — спокойно сказала она, кивнув на грязный комок ткани у его ног, который стал причиной начала войны. — Тебе она понадобится. Чтобы вытереть сопли, когда будешь объяснять боссу, почему ты пришел в таком виде и без документов.
— Вон!!! — Виктор заорал так, что на шее надулись жилы, готовые лопнуть. — Убирайся из моей жизни! Чтобы я тебя не видел!
— Не волнуйся, — Елена подошла к столику в прихожей, где лежали ключи от его машины. Виктор дернулся, думая, что она выкинет и их, но она просто смахнула их на пол, под кучу разбросанной обуви. — Искать будешь долго. Как раз успеешь придумать оправдание.
Она не стала собирать вещи. Она не взяла сумку. Она просто накинула плащ поверх грязной, мокрой домашней одежды, сунула ноги в ботинки и открыла входную дверь.
— Ты никто без меня! — неслось ей в спину. Виктор бесновался, пиная мебель, круша остатки уюта, который она создавала годами. — Ты приползешь! Слышишь? Приползешь просить прощения!
Елена перешагнула порог. Она не оглянулась. Не было ни слез, ни сожаления, ни желания сказать последнее слово. За её спиной осталась квартира с выбитым из колеи мужем, с испорченным полом, с разбитой техникой и холодом, который теперь поселится там навсегда.
Она вышла на лестничную площадку и с силой захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь, отсекая вопли мужа. Звук захлопнувшегося замка прозвучал как выстрел. В тишине подъезда она услышала, как за дверью что-то с грохотом разбилось об стену — видимо, Виктор нашел новый объект для разрядки.
Елена начала спускаться по лестнице. Ей было всё равно. Пусть бьет посуду, пусть ломает мебель, пусть хоть стены грызет. Она шла вниз, к выходу, к той самой грязной луже во дворе. Но не чтобы спасать белье. Ей просто нужно было пройти мимо, перешагнуть через это месиво и идти дальше. Куда угодно, лишь бы подальше от «идеальной складки» на рукаве, которая перечеркнула десять лет жизни.
Внизу, у подъезда, валялся раздувшийся от воды портфель, рядом с ним сиротливо мокла в грязи голубая рубашка. Елена прошла мимо, даже не замедлив шаг, наступив ботинком прямо на рукав, вдавливая его в асфальт. Теперь это был просто мусор. Как и всё, что связывало её с человеком на третьем этаже…
