— Ну, мать, принимай пополнение! Смотри, кого я выловил! — голос Алексея гремел в узком пространстве прихожей так громко, что у Ирины, вышедшей на шум из кухни, невольно дернулась щека.
Она застыла в дверном проеме, судорожно сжимая в руке кухонное полотенце. В нос ударил густой, тяжелый запах — смесь дешевого табака, несвежего пота, вокзальной гари и перегара. Этот смрад мгновенно вытеснил аромат запекаемой курицы, над которой она колдовала последние полтора часа, готовясь к спокойному семейному ужину. Но никакого спокойного ужина, судя по всему, не предвиделось.
Рядом с сияющим, раскрасневшимся Алексеем стояло нечто огромное и пугающее. Мужчина был высок, широк в плечах, но какой-то нездоровой, рыхлой шириной. На нем была засаленная камуфляжная куртка, местами прожженная сигаретами, и грязные джинсы, заправленные в тяжелые, пыльные берцы. Лицо гостя пересекал багровый, плохо заживший шрам, уходящий от брови куда-то в густую, пегую щетину.
— Лёха, а хоромы-то у тебя ниче так, — прохрипел незнакомец, и его голос напоминал звук, с которым лопата скрежещет по щебню. — Чистенько. Не то что у нас в бараке.
С этими словами он, не разуваясь, шагнул на светло-бежевый коврик, который Ирина купила только на прошлой неделе. Грязная подошва оставила на ворсе жирный черный отпечаток, похожий на клеймо. Ирина почувствовала, как внутри у неё поднимается холодная, брезгливая волна.
— Алексей, — произнесла она ледяным тоном, стараясь не смотреть на черные ногти гостя. — Кто это? И почему он в обуви?
— Ир, ну ты чего начинаешь? — Алексей отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и хлопнул верзилу по плечу. Пыль с куртки гостя взметнулась в воздух, видимая в свете галогеновых ламп. — Это же Витёк! Шрам! Мы с ним в учебке полгода койка к койке! Двадцать лет не виделись, представляешь? Шел мимо вокзала, смотрю — лицо знакомое. Ну, мы за встречу по пятьдесят накатили в рюмочной, а потом я говорю: поехали ко мне, жену покажу, посидим по-человечески!
— По-человечески? — переспросила Ирина, переводя взгляд на гигантский, бесформенный рюкзак за спиной гостя. Рюкзак был таким же грязным, как и его хозяин, с привязанным сбоку мятым котелком.
— Хозяйка, да ты не кипишуй, — Витёк осклабился, показав ряд желтых, прокуренных зубов, среди которых не хватало переднего резца. — Я ненадолго, пару дней перекантуюсь, дела в городе порешаю и свалю. Мне много не надо. Угол дай, да пожрать чего.
Он с грохотом сбросил рюкзак прямо на пол, едва не задев обувницу. Звук был такой, словно внутри лежали кирпичи. Ирина инстинктивно отшатнулась. Этот человек выглядел абсолютно чужеродно в их квартире с белыми обоями и минималистичным дизайном. Он выглядел как угроза. Как темное пятно, которое невозможно отмыть.
— Леша, выйди со мной на минуту, — процедила Ирина, не сводя глаз с гостя, который уже по-хозяйски расстегивал куртку, под которой обнаружилась несвежая тельняшка, натянутая на объемное брюхо.
— Да погоди ты шептаться! — возмутился муж. В его глазах плескался пьяный задор, который делал его глухим к любым доводам рассудка. — Человека с дороги накормить надо! Витёк, проходи в зал, падай где удобно. Сейчас Иришка на стол сообразит. У нас там курочка была, я чуял.
— Алексей! — гаркнула Ирина, забыв про сдержанность.
Витёк, не обращая на её выкрик никакого внимания, прошел мимо неё, задев плечом так сильно, что её развернуло. От него пахнуло кислым, застарелым запахом немытого тела. Он уверенно протопал в гостиную, оставляя на ламинате цепочку грязных следов.
— Слышь, Лёх, а телик у вас нормальный, плазма, — донеслось из комнаты, а следом послышался скрип пружин дивана — Витёк рухнул на него всем своим весом.
Ирина посмотрела на мужа. Тот суетливо стягивал ботинки, чуть не падая от потери равновесия.
— Ты что творишь? — спросила она тихо, но жестко. — Ты кого в дом притащил? Я не знаю этого человека, он выглядит как уголовник. Ты видел его руки? Там наколки тюремные, а не армейские. Мне страшно оставаться с ним в одной квартире, ты понимаешь или нет?
— Ой, да ладно тебе нагнетать! — Алексей наконец справился с ботинком и выпрямился, глупо улыбаясь. — Ну, жизнь потрепала мужика, с кем не бывает. Он свой в доску. Простой, как три копейки. Ты, Ир, просто привыкла к своим офисным хлыщам, а это — жизнь. Реальная жизнь!
— Это не жизнь, это бомжатник, — отрезала Ирина. — Пусть уходит. Прямо сейчас. Дай ему денег на хостел, вызови такси, мне плевать. Но здесь он не останется.
— Ты че, совсем? — лицо Алексея нахмурилось, улыбка сползла, сменившись выражением упрямой обиды. — Я друга двадцать лет не видел, пригласил в дом, а ты меня перед ним позорить будешь? «Иди в хостел»? Да это не по-людски! Он гость!
— Гости разуваются и предупреждают о визите. А это — вторжение, — Ирина шагнула к мужу вплотную. — Леша, посмотри на меня. Я серьезно. От него воняет так, что глаза режет. У меня в спальне белье свежее, я полы помыла утром. А он там сейчас своим рюкзаком все углы пооббивает.
— Помоешь еще раз, не развалишься! — грубо бросил Алексей и попытался протиснуться мимо неё в комнату. — Руки есть, тряпка есть. А мужика я не выгоню. Мы с ним, может, под пулями ходили! Ну, фигурально выражаясь. В нарядах стояли! У нас братство!
— Какое братство, Леша? Ты писарем в штабе сидел! — не выдержала Ирина.
— Цыц! — Алексей резко ткнул пальцем в её сторону. — Не смей принижать! Короче, так. Сейчас ты идешь на кухню, достаешь водку из морозилки, режешь огурцы, хлеб, сало там, если есть. И курицу неси. Витёк голодный. А потом сиди и помалкивай, пока мужики разговаривают. И лицо попроще сделай, а то кислотой плюнешь.
Из гостиной донесся требовательный бас:
— Лёх! Ну где вы там застряли? Трубы горят, сил нет! И пульт дай, новости гляну, че там в мире творится!
Алексей, уже не глядя на жену, поспешил на зов.
— Иду, брат, иду! Сейчас всё будет! Иринку организовал, она уже мечет на стол!
Ирина осталась стоять в коридоре одна. Она смотрела на грязные следы, ведущие вглубь её квартиры, на брошенный у стены чудовищный рюкзак, похожий на труп огромного животного, и чувствовала, как страх сменяется тяжелой, глухой яростью. Это был не просто визит неприятного гостя. Это было предательство. Алексей только что четко показал, чья компания ему дороже и чьим комфортом он готов пожертвовать ради пьяных воспоминаний о несуществующих подвигах.
Она медленно выдохнула, сжала кулаки так, что побелели костяшки, и пошла на кухню. Но не за водкой.
На кухне стало тесно. С появлением Витька пространство, казавшееся Ирине уютным и светлым, вдруг сжалось до размеров тюремной камеры. Громоздкая фигура гостя, усевшаяся на её любимый стул с высокой спинкой, казалось, поглощала весь свет. Стул жалобно скрипнул под весом грузного тела, и Ирине показалось, что она физически ощутила боль деревянной конструкции.
Алексей суетился вокруг друга с унизительной поспешностью. Он выудил из недр кухонного шкафчика запотевшую бутылку водки — ту самую, которую хранил «на особый случай», и два граненых стакана. Рюмки, видимо, показались ему слишком интеллигентными для такого масштабного события.
— Ну, Витюха, давай! За встречу! — Алексей плеснул прозрачную жидкость, расплескав немного на скатерть.
— Быть добру, — буркнул Витёк, поднимая стакан. Его рука с грязными, обкусанными ногтями и татуировкой в виде паутины на большом пальце выглядела на фоне белой скатерти как инородное тело, как грязный булыжник на снегу.
Они выпили залпом, не чокаясь. Витёк с шумом выдохнул, занюхал рукавом своей куртки, от которой и так несло табаком, и потянулся к блюду с курицей. Ирина не успела поставить тарелки. Она даже вилки не успела положить. Гость, не дожидаясь приглашения, схватил самый большой кусок — жирную ножку — прямо руками.
— М-м-м, — замычал он, вгрызаясь в мясо и чавкая так громко, что у Ирины к горлу подкатил ком. — Нормально готовишь, хозяйка. Сочно. Не то что баланда лагерная.
Жир потек по его подбородку, капая на воротник тельняшки, но Витёк даже не поморщился. Он вытер рот тыльной стороной ладони и снова потянулся к еде, на этот раз хватая кусок хлеба теми же жирными пальцами.
— Алексей, дай ему салфетку, — тихо сказала Ирина, стоя у раковины. Ей не хотелось садиться за один стол с этими людьми. Она чувствовала себя обслуживающим персоналом в дешевом кабаке.
— Да ладно тебе, Ир! — отмахнулся муж, наливая по второй. Его лицо уже покраснело, глаза заблестели нездоровым блеском. — Мы люди простые, нам эти церемонии ни к чему. Скажи, Витёк?
— Точняк, — подтвердил гость, пережевывая хрящ с отвратительным хрустом. — Салфетки — это для баб. Мужик должен быть могуч, вонюч и волосат! Гы-гы!
Алексей загоготал, поддержав шутку, и хлопнул ладонью по столу. Ирина с ужасом смотрела на мужа. Десять лет брака, десять лет она знала его как спокойного, вежливого человека, менеджера среднего звена, который любил смотреть сериалы и гулять по выходным в парке. А сейчас перед ней сидело какое-то быдло, которое мимикрировало под своего деградировавшего товарища с пугающей скоростью. Словно эта грубость всегда жила в нем, ожидая подходящего момента, чтобы вырваться наружу.
— А ты чё стоишь, как неродная? — Витёк вдруг перевел свой тяжелый, масляный взгляд на Ирину. Он уже расправился с ножкой и теперь обсасывал пальцы, причмокивая. — Присядь, выпей с нами. Иль брезгуешь?
— Я не пью водку, — холодно ответила она, скрестив руки на груди. — И вам не советую так налегать. Завтра рабочий день.
— Ой, да хорош тебе зудеть! — скривился Алексей. — Какой рабочий день? Я отгул возьму! Друг приехал! Ты лучше огурчиков достань, тех, маминых. Закуска нужна.
Ирина молча открыла холодильник, достала банку. Ей хотелось швырнуть эту банку в стену, чтобы осколки и рассол разлетелись по всей кухне, но она сдержалась. Она поставила банку на стол с громким стуком.
— Во, другое дело, — одобрил Витёк. Он потянулся к банке, но вдруг, вместо огурца, его рука скользнула по столу и накрыла руку Ирины, которая еще не успела убрать пальцы от крышки.
Ладонь у него была горячая, влажная и шершавая, как наждачная бумага. Ирина дернулась, как от удара током, вырвала руку и отскочила к подоконнику.
— Не трогайте меня! — выкрикнула она, чувствуя, как кожу жжет от этого прикосновения.
— Ты чего дергаешься, краля? — Витёк ухмыльнулся, но глаза его остались холодными и колючими. — Я ж по-дружески. Кожа у тебя мягкая, городская. Повезло тебе, Лёха. Баба справная, с характером. Люблю строптивых.
— Витёк, ну ты это, полегче, — вяло пробормотал Алексей, но в его голосе не было никакой угрозы. Скорее, заискивание. Он боялся обидеть гостя больше, чем защитить жену. — Ирка у меня строгая, да. Педагог по образованию.
— Педаго-о-ог, — протянул Витёк, разливая водку уже дрожащей рукой. Половина содержимого снова оказалась на скатерти. — Воспитательница, значит. Ну-ну. Меня вот жизнь воспитывала. И ничего, человеком вырос. А вы тут в своих квартирках зажрались совсем. Нос воротите от простых пацанов.
Он опрокинул в себя стакан, крякнул и занюхал куском хлеба, который потом бросил обратно в общую хлебницу.
— Ира, ну сядь ты уже! — рявкнул Алексей, вдруг разозлившись на её молчаливое сопротивление. — Что ты маячишь над душой? Весь кайф ломаешь! Человек чувствует, что ему не рады!
— А ему здесь и не рады, Леша, — произнесла она четко, глядя мужу прямо в глаза. — Посмотри на стол. Посмотри, во что превратилась кухня за двадцать минут. Ты этого хотел?
— Я хотел с другом посидеть! — Алексей вскочил, стул с грохотом отлетел назад. — Ты можешь хоть раз в жизни не быть эгоисткой? У меня праздник, понимаешь? А ты стоишь тут со своей кислой миной и атмосферу портишь!
— Сядь, Лёха, — осадил его Витёк, лениво ковыряясь вилкой (которую он наконец взял, но использовал как зубочистку) в зубах. — Бабы — они дуры. Им не понять мужской дружбы. Не кипятись. Наливай лучше. А ты, хозяйка, иди отсюда, раз тебе с нами западло сидеть. Иди, сериалы свои смотри. Не мешай мужикам базарить.
Ирина задохнулась от возмущения. В своем собственном доме, на своей кухне, какой-то приблудный уголовник указывал ей на дверь, а её муж, этот родной и близкий Леша, сидел и согласно кивал головой, наполняя стаканы.
— Это моя кухня, — сказала она дрожащим от ярости голосом. — И я никуда не уйду, пока вы не прекратите этот свинарник.
— Слышь, Лёха, — Витёк вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало тяжелым, налилось кровью. Шрам побелел. — А чё она у тебя такая борзая? Ты её не учишь, что ли? Баба должна знать свое место.
Алексей, уже изрядно пьяный, посмотрел на жену мутным взглядом. В этом взгляде Ирина увидела то, чего никогда раньше не замечала — желание унизить её, чтобы возвыситься в глазах этого чудовища.
— Ира, выйди, — сказал он глухо. — Я сказал — выйди. Не позорь меня.
В этот момент что-то внутри Ирины оборвалось. Она поняла, что диалог невозможен. Разумные доводы здесь не работают. Она развернулась и вышла из кухни, спиной чувствуя липкий, оценивающий взгляд гостя и слыша за спиной пьяный смех мужа, который тут же начал оправдываться перед «братаном» за «бабью дурость».
Но самое страшное было впереди. Вечер только начинался, а бутылка была еще наполовину полна.
Ирина сидела на краю двуспальной кровати, сжав колени руками так сильно, что ногти впивались в кожу сквозь тонкую ткань домашних брюк. В спальне было тихо, пахло кондиционером для белья и её любимыми духами, но эта тишина казалась хрупкой, как стекло, по которому уже пошли трещины. Из кухни доносился пьяный гул голосов, звон посуды и периодические взрывы грубого, лающего смеха, от которого хотелось спрятаться под одеяло с головой.
Она слышала, как что-то упало — тяжело, глухо. Потом звук шаркающих шагов в коридоре. Дверная ручка спальни дернулась, но не открылась сразу — замок немного заедал. Затем дверь распахнулась от сильного толчка, ударившись об ограничитель.
На пороге стоял Алексей. Его рубашка была расстегнута до середины груди, на ткани расплывалось свежее пятно от чего-то жирного. Глаза мужа были мутными, расфокусированными, лицо лоснилось от пота. Он держался за косяк, чтобы сохранить равновесие, и улыбался той самой пьяной, бессмысленной улыбкой, которая раньше вызывала у Ирины жалость, а теперь — только отвращение.
— Ирка, ты чего тут забаррикадировалась? — пробормотал он, заплетающимся языком. — Там веселье, разговоры за жизнь, а ты сидишь, как сыч.
— Я не хочу веселиться, Леша. Я хочу, чтобы этот человек ушел, — тихо, но твердо сказала она.
Алексей нахмурился, его брови сошлись на переносице, изображая сложную мыслительный процесс, который явно давался ему с трудом. Он почесал грудь через расстегнутую рубашку и шагнул вглубь комнаты, нарушая невидимую границу, которую Ирина выстроила вокруг себя.
— Уйти? — переспросил он, и в его голосе прорезались визгливые, истеричные нотки. — Ты хочешь выгнать человека в ночь? Героя? Да у него, может, денег даже на трамвай нет!
— Это не мои проблемы, Леша. Это твои проблемы. Ты его привел, ты и решай, — Ирина встала с кровати, чувствуя, как дрожат колени, но стараясь держаться прямо. — Пусть спит на кухне на раскладушке. Или на диване в гостиной. Но завтра утром чтобы духу его здесь не было.
Алексей покачнулся, схватился за спинку кровати — той самой, которую они выбирали вместе три года назад, споря о жесткости матраса. Он провел ладонью по стеганому покрывалу, словно оценивая его качество, и вдруг его лицо озарилось какой-то дикой, пьяной идеей.
— На диване? — хмыкнул он. — Ты видела тот диван? Он же короткий! А Витёк — богатырь! У него спина больная, старые раны ноют. Ему на жестком нельзя. Ему комфорт нужен.
Он поднял на жену мутные глаза, в которых не осталось ничего от того мужчины, которого она любила. Сейчас перед ней стоял чужой, упрямый и агрессивный самец, желающий утвердиться за счет унижения собственной самки.
— Короче так, Ира. Стели нам на полу. В зале кинем матрас надувной, или пледы постелим. Нормально будет, чай не баре. А Витёк ляжет здесь.
Ирина замерла. Ей показалось, что она ослышалась. Слова мужа звучали настолько абсурдно, что мозг отказывался их воспринимать.
— Что ты сказал? — переспросила она шепотом.
— Ты глухая? — рявкнул Алексей, теряя терпение. — Я сказал: Витёк будет спать здесь! На этой кровати! Он гость, он с дороги, ему отдых нужен нормальный! А мы перекантуемся. Я не развалюсь, и ты тоже корона не упадет!
— Ты в своем уме? — Ирина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Ну… Да!
— Твой армейский друг, которого ты не видел двадцать лет, приезжает в город, и ты решил, что он будет спать на нашей кровати, а мы на полу? Я не знаю этого человека, он выглядит как уголовник! Мне страшно оставаться с ним в одной квартире! Валите в гостиницу и пейте там свою водку, но здесь ноги его не будет!
— Заткнись! — Алексей ударил кулаком по матрасу, отчего кровать жалобно скрипнула. — Не смей оскорблять моего друга! Ты кто такая вообще, чтобы решать? Это моя квартира тоже! И моя кровать! И если я сказал, что мой брат будет спать на мягком, значит, он будет спать на мягком!
В этот момент в дверном проеме выросла массивная фигура. Витёк стоял, опираясь плечом о косяк, и в руках у него была початая бутылка водки. Он смотрел на кровать с жадным интересом, словно хищник на добычу.
— О-о-о, — протянул он хрипло, окидывая взглядом просторное ложе, застеленное дорогим бельем цвета слоновой кости. — Аэродром целый. Лёха, уважил. Вот это я понимаю — прием. А то у меня кости ломит, сил нет.
Он сделал шаг в комнату. Запах перегара и немытого тела мгновенно заполнил спальню, уничтожая уют и чистоту. Ирина инстинктивно попятилась к окну, словно этот человек мог заразить её одним своим присутствием.
— Витёк, проходи, брат! — Алексей расплылся в подобострастной улыбке, указывая на кровать широким жестом. — Всё для тебя! Падай, отдыхай. Хозяйка сейчас чистое белье достанет… А хотя зачем чистое? Мы же свои люди, не брезгливые! Прямо так ложись!
— Леша, нет! — вскрикнула Ирина. Это был крик отчаяния загнанного зверя. — Только попробуй! Я вызову полицию! Я не пущу его сюда! Это моя спальня!
Витёк медленно повернул к ней голову. Его глаза сузились, превратившись в две злобные щелки.
— Слышь, Лёх, — сказал он тихо, не сводя взгляда с Ирины. — А чё она у тебя такая жадная? Я же не навсегда. Посплю и уйду. Или ты мне не рад? Может, я пойду? На вокзал, под лавку?
Это была откровенная манипуляция, грубая и примитивная, но на пьяного Алексея она подействовала безотказно.
— Стоять! — заорал муж, багровея от натуги. — Никто никуда не пойдет! Ты остаешься здесь! А ты… — он повернулся к Ирине и ткнул в неё пальцем. — Вали отсюда! Валите в гостиницу и пейте там свою водку, но здесь ноги его не будет — так ты хотела сказать?! Так вот хрен тебе! Это ты сейчас пойдешь на пол! Или на кухню! Вон отсюда! Дай мужику лечь!
Витёк ухмыльнулся, поставил бутылку на прикроватную тумбочку, прямо на книгу, которую Ирина читала перед сном, и начал расстегивать грязные джинсы.
— Ну, спасибо, хозяева, — прохрипел он. — Сейчас я хоть спину распрямлю.
Ирина смотрела, как грязные руки касаются пуговиц, как этот чужой, отвратительный человек готовится осквернить единственное место в доме, где она чувствовала себя в безопасности. Она увидела, как Алексей, пошатываясь, начинает стягивать с кровати декоративные подушки, швыряя их на пол, чтобы освободить место для «друга».
Внутри у неё что-то щелкнуло. Страх исчез. Осталась только ледяная, кристально чистая ненависть и понимание, что никакой семьи больше нет. Есть только два пьяных животных в её спальне. И она знала, что сейчас произойдет непоправимое.
— Не смей, — прошептала она, хватая тяжелую керамическую лампу с тумбочки. — Не смей снимать штаны в моей комнате.
Алексей обернулся на её голос и, увидев лампу в её руке, злобно рассмеялся.
— Ты что, ударишь меня? Давай! Ну давай! Покажи свой характер, истеричка!
Витёк, уже расстегнувший ремень, с интересом наблюдал за сценой, почесывая волосатый живот.
— Бей, Лёха, бабу молотом, будет баба золотом, — прокомментировал он, сплевывая на ковролин.
Это стало последней каплей. Воздух в комнате словно наэлектризовался перед грозовым разрядом. Ирина поняла: разговоры кончились. Началась война за территорию.
Звон разбитой керамики расколол душный воздух спальни, словно выстрел. Ирина не ударила никого из них. Она с силой швырнула тяжелую лампу на пол, прямо в ноги ухмыляющемуся Витьку. Осколки дорогого фаянса брызнули во все стороны, один из них полоснул гостя по щиколотке, но тот, кажется, даже не заметил боли — лишь отпрыгнул с неожиданной для его комплекции прытью, выронив ремень.
В комнате повисла звенящая тишина. Алексей, открывший было рот для очередной гадости, застыл, глядя на осколки, перемешанные с землей из разбившегося горшка с фикусом, который тоже полетел следом. В глазах Ирины больше не было ни страха, ни слез. В них застыла ледяная пустота, страшнее любого крика.
— Забирай, — сказала она тихо. Голос её был ровным, мертвым. — Забирай эту кровать. Забирай эту комнату. И его забирай.
Она перешагнула через осколки и направилась к шкафу. Движения её были механическими, четкими. Рывком открыла створку, достала спортивную сумку. Бросила туда джинсы, пару свитеров, белье, зарядку для телефона. Она не выбирала вещи, просто сметала с полок всё, что попадалось под руку, словно спасала имущество из горящего дома. А дом действительно горел, только огонь этот был невидимым, пожирающим не стены, а души.
— Ирка, ты чего удумала? — голос Алексея дрогнул. Хмель начал уступать место липкому, непонятному страху. Он ожидал скандала, слез, мольбы, но не этого холодного, деловитого сбора. — Ты куда на ночь глядя? Сдурела?
— Ухожу, Леша. Мешать не буду. Развлекайтесь, — она застегнула молнию на сумке с резким, визгливым звуком.
— Да ладно тебе, психованная! — Алексей попытался вернуть себе браваду, но вышло жалко. Он шагнул к ней, пытаясь схватить за руку. — Ну перегнули, с кем не бывает? Сядь, успокойся! Витёк сейчас на полу ляжет, я ему постелю!
Ирина отшатнулась от него, как от прокаженного.
— Не трогай меня, — произнесла она с таким отвращением, что Алексей невольно отдернул руку. — Для меня ты умер пять минут назад. Когда предложил этому животному мою постель.
Витёк, который уже оправился от испуга, снова уселся на край кровати, подминая под себя белоснежное покрывало. Он с интересом наблюдал за сценой, словно смотрел реалити-шоу.
— Лёх, да пускай валит, — прохрипел он, поднимая бутылку. — Баба с возу — кобыле легче. Нам больше кислорода достанется. Завтра приползет, прощения просить будет. Они все приползают.
Ирина даже не взглянула на него. Она взяла сумку, сунула ноги в кроссовки, стоявшие в прихожей, накинула плащ. Алексей бежал за ней до самой двери, путаясь в собственных ногах, что-то бормоча про «семейные ценности» и «уважение к гостю», но она его уже не слышала. Щелкнул замок. Дверь захлопнулась, отрезая Ирину от смрада, грязи и предательства.
Оставшись в тишине подъезда, она впервые за вечер глубоко вдохнула. Пахло сыростью и кошачьим духом, но этот воздух казался ей чище и слаще, чем тот, что остался в квартире. Она вызвала такси и, пока спускалась по лестнице, заблокировала номер мужа в телефоне.
Утро для Алексея началось не с солнечных лучей, а с чудовищной, разрывающей череп боли и невыносимой жажды. Он с трудом разлепил глаза. Во рту было сухо, как в пустыне, к горлу подкатывала тошнота. Он попытался перевернуться на другой бок и уткнулся носом во что-то теплое, пахнущее кислым потом и перегаром.
Он резко отпрянул, едва не свалившись с кровати. Рядом с ним, раскинув волосатые руки и ноги, храпел Витёк. Он лежал прямо поверх одеяла, в грязной тельняшке и одном носке. На подушке Ирины — той самой, с наволочкой из египетского хлопка — расплылось жирное пятно от слюны.
Память возвращалась к Алексею урывками, болезненными вспышками. Вокзал… Встреча… Водка… Кухня… Скандал…
— Ира? — позвал он хрипло, надеясь, что все это дурной сон.
Тишина. Только богатырский храп Витька сотрясал стены спальни.
Алексей вскочил, путаясь в простынях. Голова кружилась. Он выбежал в коридор, споткнувшись о брошенный вчера рюкзак гостя.
— Ира! — крикнул он громче, заглядывая в гостиную, на кухню, в ванную.
Никого. Идеальная, пугающая пустота. На кухне царил разгром: опрокинутая банка с огурцами, лужа рассола на столе, кости от курицы, разбросанные по полу, пустая бутылка водки, валяющаяся под стулом. Но страшнее всего было не это.
Страшнее всего было то, чего не было. Исчезли её зубная щетка из стаканчика в ванной. Не было её любимого халата на крючке. В прихожей не было её кроссовок и плаща.
Алексей вернулся в спальню и тупо уставился на разбитую лампу и землю из горшка, рассыпанную по ковру. В центре этого хаоса, на тумбочке, лежали ключи от квартиры. Её комплект. Она не просто ушла переночевать к маме. Она оставила ключи.
На кровати завозился Витёк. Он смачно зевнул, почесал живот и приоткрыл один мутный глаз.
— О, Лёха, здарова, — прохрипел он, озираясь. — А где опохмел? И эта твоя… хозяйка где? Жрать охота, пусть яичницу сгоношит.
Алексей смотрел на «друга» — на его одутловатое лицо, на грязные пятки, пачкающие простыню, на шрам, который вчера казался героическим, а сегодня выглядел просто уродливым клеймом неудачника. Он смотрел и понимал, что вчера собственными руками, под пьяный гогот и звон стаканов, разрушил свою жизнь. Он променял тепло, уют и любящую женщину на это вонючее, чавкающее существо из прошлого, которому на него, по сути, было наплевать.
— Ушла, — прошептал Алексей, опускаясь на пол прямо среди осколков. Острый кусок керамики впился в ногу, но он даже не поморщился.
— Да и хрен с ней, — махнул рукой Витёк, садясь на кровати. — Найдем другую. Слышь, братан, у тебя голова болит? Давай поищем, может, осталось чего? Или в магазин сгоняем? У меня денег нет, но ты ж угощаешь?
Алексей закрыл лицо руками. Он сидел на полу своей разрушенной квартиры, вдыхал запах перегара и слушал, как человек, которого он назвал братом, требует продолжения банкета на руинах его семьи. И в этой звенящей утренней тишине он наконец-то отчетливо понял: он остался совершенно один. Вдвоем с Витьком, но абсолютно, безнадежно один…
