— Верните мне ключи от нашей квартиры сейчас же! Я не нанималась устраивать для вас шоу каждое утро! Мы с мужем имеем право на личную жизнь, а не на ваши внезапные визиты в семь утра с проверкой! — кричала невестка, судорожно заворачиваясь в одеяло, потому что свекровь снова открыла дверь своим ключом без звонка и вошла прямо в спальню супругов, пока они спали, под предлогом того, что принесла им свежие блинчики.
Резкий щелчок выключателя разорвал утреннюю тишину, и пятирожковая люстра под потолком вспыхнула безжалостным, хирургическим светом. Настя зажмурилась от рези в глазах, чувствуя, как сердце, пропустив удар, начинает колотиться где-то в горле с тошнотворной скоростью. Остатки сна слетели мгновенно, сменившись липким, унизительным ощущением полной беззащитности. Это было похоже на допрос, когда заключенного будят прожектором в лицо, только вместо следователя посреди их спальни стояла Лариса Дмитриевна.
Она стояла монументально, широко расставив ноги, не удосужившись даже снять уличную обувь. Грязные, тяжелые ботинки оставили на светлом ламинате цепочку черных, влажных следов, тянущихся от самого порога к изножью супружеской кровати. На ней был всё тот же бежевый плащ, который она носила круглый год, и берет, надвинутый на лоб. В руках свекровь держала глубокую эмалированную миску, накрытую вафельным полотенцем. От миски валил густой, тяжелый пар, и запах пережаренного подсолнечного масла мгновенно заполнил небольшую комнату, вытесняя теплый, сонный воздух. Этот запах был агрессивным, плотным, он забивался в нос и вызывал не аппетит, а спазм в желудке.
— Чего визжишь, как резаная свинья? — спокойно, даже с некоторой брезгливостью спросила Лариса Дмитриевна, перекрывая шум Настиного крика своим низким, грудным голосом. — Время семь утра, нормальные люди уже давно на ногах, дела делают. А вы всё лежите, гниете заживо.
Она сделала шаг вперед и с грохотом поставила миску на комод, прямо поверх закрытого ноутбука Насти и стопки рабочих документов. Полотенце съехало, обнажая гору жирных, лоснящихся блинов.
— Лариса Дмитриевна, вон отсюда! — Настя села на кровати, подтягивая одеяло к самому подбородку. Её трясло не от холода, а от бешенства, которое закипало внутри, как лава. — Вы в своем уме? Мы спим! Суббота! Какого черта вы вваливаетесь к нам в спальню?
Свекровь демонстративно проигнорировала её вопрос. Она медленно обвела взглядом комнату, задержавшись на брошенных на кресле джинсах Артёма и кружевном белье Насти, которое та вчера не убрала в ящик. Лицо Ларисы Дмитриевны исказила гримаса отвращения, словно она увидела кучу мусора.
— Дышать нечем, — констатировала она, громко втягивая носом воздух. — Окна закрыты, спертость какая-то, дух тяжелый стоит… Сразу понятно, чем вы тут занимались полночи вместо того, чтобы режим соблюдать. Развратом пахнет, а не семьей. Проветривать надо, Настя, проветривать. Хотя откуда тебе знать про гигиену, если у тебя лифчики на стульях висят, как флаги.
Рядом с Настей зашевелилось одеяло. Артём, который до этого момента притворялся мертвым, пытаясь переждать бурю, наконец, понял, что само не рассосется. Он сел, щурясь от света, и потер лицо ладонями. Вид у него был жалкий: волосы всклокочены, глаза красные, на щеке отпечаталась складка от наволочки.
— Мам… — прохрипел он, не глядя на Ларису Дмитриевну. — Ну, правда… Зачем так рано? Мы же просили.
— Просили они, — фыркнула свекровь, подходя к окну. — Я мать, Артём. Я встала в пять утра, тесто замесила, у плиты стояла, чтобы вам, неблагодарным, горяченького принести. Думала, порадую. А меня тут встречают, как воровку. «Верните ключи», ишь ты!
Она резко дернула за плотную штору, распахивая её. Утренний серый свет смешался с электрическим, делая обстановку еще более неуютной и сюрреалистичной. Настя инстинктивно вжалась в спинку кровати. Ей казалось, что её выставили голой на городскую площадь.
— Я не просила вас печь блины! — отчеканила Настя, чувствуя, как внутри что-то оборвалось. Больше не было желания быть вежливой, искать компромиссы или сглаживать углы. — Я просила не приходить без звонка. Это третий раз за месяц! Вы врываетесь в нашу жизнь, вы топчете наш пол своими грязными ботинками, вы оскорбляете меня в моем же доме!
Лариса Дмитриевна развернулась всем корпусом. Её массивна фигура в плаще нависла над кроватью, как скала.
— В твоем доме? — переспросила она тихо, с ядовитой усмешкой. — Ты, девочка, ничего не попутала? Этот дом — моего сына. А значит, и мой. Я на первый взнос добавляла. Так что не тебе мне указывать, когда приходить и в какой обуви ходить. Я здесь хозяйка не меньше твоего. А может, и побольше, судя по слою пыли на подоконнике.
Она провела пальцем по подоконнику и демонстративно стряхнула невидимую пыль на пол.
— Артём! — Настя повернулась к мужу, толкнув его в плечо. — Ты будешь молчать? Она стоит в метре от нашей постели и поливает меня грязью! Сделай что-нибудь!
Артём сидел, опустив голову, и разглядывал свои руки. Он был похож на школьника, которого отчитывают за двойку, а не на тридцатилетнего мужчину в собственном доме.
— Мам, ну выйди на кухню, пожалуйста, — пробормотал он вяло. — Мы сейчас оденемся и придем. Ну, дай нам пять минут.
— Пять минут, — передразнила Лариса Дмитриевна. — Чтобы вы тут опять под одеяло залезли? Знаю я ваши пять минут. Вставайте немедленно. Блины стынут, масло прогоркнет, есть невозможно будет. Я чайник пойду поставлю, раз у невестки ума не хватает мужа завтраком покормить. Исхудал парень, смотреть страшно, одни мослы торчат.
Она развернулась, шаркая грязными подошвами по ламинату, и направилась к двери, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для неё это была не ссора, а воспитательный процесс. Она искренне считала, что имеет право на этот контроль, на это вторжение, на эту грубость.
— Ключи! — крикнула Настя ей в спину, голос её сорвался на визг. — Оставьте ключи на комоде и уходите! Я не буду с вами чай пить!
Лариса Дмитриевна остановилась в дверном проеме. Обернулась через плечо. В её глазах не было ни капли раскаяния, только холодное, железобетонное презрение.
— Истеричка, — бросила она коротко. — Лечи голову, Настя. А ключи лежат там, где им и положено. В моей сумке. И они там и останутся.
Она вышла в коридор. Через секунду послышался звук открываемого крана на кухне и звон посуды. Свекровь начала хозяйничать.
Настя сидела, глядя на пустой дверной проем. В висках стучало. Она перевела взгляд на Артёма. Тот, наконец, поднял голову и посмотрел на неё виноватым, затравленным взглядом побитой собаки.
— Насть, ну не начинай, а? — жалобно попросил он. — Ну, она же как лучше хочет… Старый человек, скучно ей…
Настя молча откинула одеяло, больше не стесняясь своей наготы перед мужем. Стыд сгорел. Осталась только ледяная, кристально чистая ярость. Она встала с кровати, быстро натянула домашние штаны и первую попавшуюся футболку, даже не взглянув на мужа.
— Скучно ей? — переспросила Настя тихо, завязывая волосы в тугой хвост. — Нет, Артём. Ей не скучно. Ей нравится власть. Но сегодня этот цирк закончится. Или она отдаст ключи, или я собираю вещи. И поверь мне, я не шучу.
Она резко развернулась и босиком пошлепала на кухню, откуда уже доносился запах газа и звон переставляемых чашек. Битва только начиналась.
На кухне царила деловитая суета, от которой у Насти сводило скулы. Лариса Дмитриевна чувствовала себя здесь полководцем на захваченной высоте. Она уже успела переставить сахарницу с привычного места на подоконник, сдвинуть подставку для ножей в угол, который считала «более эргономичным», и теперь с грохотом инспектировала содержимое навесных шкафов. Дверцы хлопали одна за другой, словно выстрелы.
Настя остановилась в дверном проеме, скрестив руки на груди. Ей хотелось кричать, хотелось схватить эту грузную женщину за плечи и вышвырнуть её в коридор, но она понимала: физическая сила здесь не поможет. Лариса Дмитриевна была не просто человеком, она была стихией, уверенной в своей непогрешимости.
— Зеленый чай, ромашка, какой-то сбор для похудения… — бормотала свекровь, перебирая коробки и брезгливо отставляя их в сторону. — Господи, в этом доме есть нормальная заварка? Черная, крепкая, человеческая? Или вы тут одной травой питаетесь, как козлы?
Она обернулась к невестке, держа в руках початую пачку мюсли, словно это была улика в уголовном деле.
— Настя, ты мне объясни, мужик работает по двенадцать часов, ему энергия нужна. А ты ему что суешь? Овес? Ты бы еще сена ему в кормушку насыпала. Неудивительно, что у него гастрит обострился. Я же вижу, как он морщится после еды.
— У Артёма нет гастрита, — ледяным тоном ответила Настя, делая шаг внутрь кухни. — И он сам покупает эти мюсли. Лариса Дмитриевна, положите всё на место. Немедленно. Вы не имеете права трогать наши продукты.
Свекровь пропустила её слова мимо ушей, как назойливый шум радиопомех. Она швырнула пачку обратно в шкаф и решительно подошла к холодильнику. Белая дверца распахнулась, и Лариса Дмитриевна погрузилась в изучение полок, наклонившись так, что её объемное бежевое пальто, которое она так и не сняла, заняло половину прохода.
— Пустота… — прокомментировала она с мрачным удовлетворением. — Половина лимона, засохший сыр и… это что? Доставка? Опять роллы заказывали?
Она вытащила пластиковый контейнер с остатками вчерашнего ужина и понюхала его с выражением крайнего отвращения на лице.
— Уксусом несет за версту. Рис сырой. Вы хоть понимаете, что травите себя за свои же деньги? Я, когда к вам ехала, думала: «Ну, может, хоть в выходной невестка сподобится суп сварить». А тут шаром покати. Если бы не мои блины, Артёмка так бы и пошел на работу голодным или давился бы твоими бутербродами сухими.
Настя подошла вплотную и с силой захлопнула дверцу холодильника прямо перед носом свекрови. Лариса Дмитриевна отшатнулась, но не от испуга, а от возмущения.
— Не смей хлопать! — рявкнула она, и в её голосе впервые прорезались визгливые нотки. — Технику сломаешь! Это, между прочим, «Бош», он денег стоит, а не твои копейки!
— Это. Мой. Холодильник, — раздельно произнесла Настя, глядя ей прямо в глаза. Зрачки у неё расширились от адреналина. — Я купила его на свою премию. А продукты мы покупаем вместе с Артёмом. И мы сами решим, что нам есть — роллы, овес или гвозди. Вас это не касается.
Лариса Дмитриевна усмехнулась, поправляя воротник пальто. В этой усмешке было столько снисхождения, что Насте захотелось ударить её.
— Тебя послушать, так тут всё твое. Только вот документы на квартиру на моем сыне. И ремонт мы делали, когда тебя еще и в проекте не было. Ты пришла на всё готовое, девочка. Принесла свои трусы в чемодане и решила, что стала хозяйкой? Нет. Хозяйка — это та, кто очаг держит, кто мужа кормит, у кого в доме чистота и порядок, а не та, кто штамп в паспорте поставила.
Она демонстративно отвернулась к раковине, где стояла грязная чашка, оставленная Артёмом с вечера. Включила воду на полную мощь, брызги полетели во все стороны.
— Вот, полюбуйся, — перекрикивая шум воды, вещала она, хватая губку. — Чашка с вечера стоит. Засохла уже. Трудно было сполоснуть? Две секунды делов. Нет, надо развести бактерии. Тараканов ждете? Дождетесь. Я сейчас всё перемою, раз у тебя руки не из того места растут.
Настя шагнула к раковине и резким движением перекрыла кран. Вода мгновенно стихла, и в наступившей тишине стало слышно тяжелое дыхание обеих женщин.
— Не надо ничего мыть, — тихо сказала Настя. — Мне не нужна ваша помощь. Мне не нужны ваши блины. Мне не нужны ваши инспекции. Мне нужны мои ключи.
Она протянула руку ладонью вверх, ожидая, что этот жест поставит точку. Но Лариса Дмитриевна лишь вытерла мокрые руки о свое пальто, оставляя на бежевой ткани темные разводы, и посмотрела на протянутую ладонь как на пустое место.
— Ты мне ультиматумы не ставь, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии была угроза. — Ключи мне дал сын. На случай пожара, потопа или если с вами, дураками, что-то случится. И забрать их может только он. А ты… ты сегодня здесь, а завтра — кто знает? Может, Артём наконец прозреет и найдет себе нормальную женщину. Которая умеет не только истерики закатывать, но и борщ варить.
— Артём! — крикнула Настя, не сводя глаз с лица свекрови. — Иди сюда!
Лариса Дмитриевна презрительно фыркнула, взяла со стола тряпку и начала яростно тереть вполне чистое пятно на столешнице.
— Зови, зови. Жалуйся. Пусть посмотрит, какая ты психопатка. Из-за немытой чашки скандал устроила. Я ему давно говорила, что у тебя с нервами беда. Тебе бы успокоительного попить, а лучше — к врачу сходить, провериться. А то рожать соберетесь, а ты ребенка психом сделаешь.
Настя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это было уже не просто нарушение границ, это было методичное уничтожение её личности. Свекровь не просто пришла без спроса — она пришла, чтобы показать Насте её место. Место прислуги, которая плохо справляется со своими обязанностями в доме, который ей не принадлежит.
— Вы не отдадите ключи по-хорошему? — спросила Настя, чувствуя, как голос предательски дрогнул, но тут же выровнялся.
— Ключи лежат у меня в сумке, — отчеканила Лариса Дмитриевна, продолжая тереть стол с остервенением. — И доставать я их не собираюсь. Еще чего не хватало — перед всякими пигалицами отчитываться. Я мать. Я этот дом знаю лучше тебя. Я здесь каждый угол вылизывала, когда ремонт шел. Так что стой смирно и жди, пока муж выйдет. А лучше чайник поставь заново, остыл уже, пока ты тут концерты давала.
Настя молча смотрела на широкую спину свекрови, обтянутую бежевой тканью. В её голове крутилась только одна мысль: если Артём сейчас не вмешается, если он снова промолчит или попытается отшутиться, то брака больше нет. Есть только эта кухня, запах пережаренного масла и чужая женщина, которая считает себя здесь главной.
Артём стоял в дверном проеме кухни. Он успел натянуть джинсы и мятую футболку, но вид у него был такой, словно он только что вышел из тяжелого похмелья, хотя алкоголя вчера не было и в помине. Лицо его было серым, челюсти сжаты так плотно, что на скулах ходили желваки. Он не протирал глаза, не зевал и не горбился. В его позе была какая-то новая, пугающая жесткость, которой Настя раньше никогда не замечала. Это была поза человека, который слишком долго терпел и теперь достиг точки невозврата.
На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением остывающего чайника. Лариса Дмитриевна, заметив сына, мгновенно сменила маску надменной хозяйки на образ заботливой, но строгой матери. Она даже попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой.
— О, явился, — проворчала она, стряхивая крошки с клеенки. — Садись, пока горячее. Жена твоя, видишь ли, гордая, нос воротит от домашней еды. А ты ешь. Тебе силы нужны, на тебе ипотека висит, а не на ней.
Артём не сдвинулся с места. Он смотрел на мать тяжелым, немигающим взглядом, словно видел её впервые.
— Уходи, — тихо сказал он.
Лариса Дмитриевна замерла с тряпкой в руке. Она ожидала, что сын начнет мямлить, извиняться за поведение жены или пытаться сгладить углы, как он делал это всегда. Но это слово — короткое, сухое, как выстрел — сбило её с толку.
— Что ты сказал? — переспросила она, деланно удивившись. — Ты гонишь мать? Из-за чего? Из-за того, что я пришла проверить, живы ли вы тут? Или из-за того, что твоя истеричка устроила цирк на ровном месте?
— Я сказал — уходи, — повторил Артём громче. Он шагнул в кухню, и пространство вокруг него словно сжалось. — Ты перешла все границы. Ты вломилась в спальню. Ты оскорбила мою жену. Ты роешься в моих шкафах. Это не забота, мама. Это оккупация.
— Оккупация? — взвизгнула Лариса Дмитриевна, бросая тряпку в раковину. Брызги грязной воды полетели на её пальто, но она этого даже не заметила. — Ты слова-то выбирай! Я тебе эту квартиру помогла купить! Я свои гробовые отдала, чтобы у тебя крыша над головой была! А теперь ты меня оккупантом называешь? Да если бы не я, ты бы до сих пор по съемным хатам скитался и дошираки жрал!
Артём подошел к ней вплотную. Настя, стоявшая у холодильника, невольно вжалась в белую эмалированную поверхность. Она видела, как трясутся руки у мужа — не от страха, а от сдерживаемого желания ударить кулаком в стену.
— Ты дала деньги на первый взнос, — чеканя каждое слово, произнес Артём. — И я тебе их вернул. До копейки. Я два года работал без выходных, чтобы отдать тебе этот долг. Ты забыла? Я выкупил у тебя право жить спокойно. Но ты почему-то решила, что купила меня вместе с квадратными метрами.
— Деньги он вернул… — фыркнула мать, скрещивая руки на груди, защищаясь этим жестом от его напора. — А благодарность? А уважение? Я ключи взяла не для того, чтобы за вами подглядывать, дурачок. А чтобы помочь! Вдруг кран сорвет? Вдруг утюг забудете? Вы же дети малые, за вами глаз да глаз нужен!
— Ключи, — Артём протянул руку. Его ладонь была раскрыта, пальцы выпрямлены. Жест был требовательным и окончательным. — Дай мне ключи. Сейчас же.
Лариса Дмитриевна посмотрела на его руку, потом ему в лицо. В её глазах мелькнул настоящий страх — она поняла, что привычные манипуляции больше не работают. Рычаг давления сломался.
— Нет, — отрезала она, отступая на шаг назад, к окну. — Не дам. Ты сейчас не в себе. Тебя эта… — она кивнула в сторону Насти, — накрутила. Ты успокоишься, потом поговорим. Я не собираюсь потакать твоим капризам. Ключи останутся у меня. Для твоего же блага.
Артём не стал больше ничего говорить. Он действовал быстро и пугающе молчаливо. Он шагнул к матери, сокращая дистанцию до минимума. Лариса Дмитриевна испуганно ойкнула и попыталась прикрыть карман плаща рукой, но Артём был быстрее. Он грубо перехватил её запястье.
— Не трогай меня! — завопила она, пытаясь вырваться. — Ты что творишь?! Руку сломаешь! Милицию вызову!
Артём не обращал внимания на её крики. Он не выкручивал руку, он просто держал её железной хваткой, не давая закрыть доступ к карману. Второй рукой он резко, без малейшего пиетета, полез в глубокий накладной карман её бежевого плаща.
Это была отвратительная сцена. Сын, обыскивающий мать. Настя отвела взгляд, чувствуя тошноту. В этом не было никакой победы, только унизительная, грязная необходимость. Слышалось тяжелое дыхание Ларисы Дмитриевны и звук рвущейся ткани подкладки.
— Пусти! Вор! — орала свекровь, пытаясь пнуть сына по ноге тяжелым ботинком.
Артём нащупал связку. Он рванул руку вверх, вытаскивая ключи вместе с каким-то чеком и бумажным носовым платком. Связка звякнула, блеснув металлом в свете кухонной лампы.
Он отпустил руку матери. Лариса Дмитриевна отшатнулась, потирая запястье. Лицо её пошло красными пятнами, губы дрожали.
— Будь ты проклят, — прошипела она, глядя на него с такой ненавистью, словно перед ней стоял убийца. — Родного сына вырастила… на свою голову. Руки распускаешь? На мать?
Артём сжал ключи в кулаке так, что грани впились в кожу. Боль немного отрезвила его. Он смотрел на женщину, которая его родила, и не чувствовал ничего, кроме опустошения и брезгливости.
— Ты сама это сделала, — глухо сказал он. — Ты сама заставила меня это сделать. Я просил по-хорошему. Ты не услышала.
Он подошел к входной двери, широко распахнул её и встал в проеме, указывая рукой на лестничную клетку.
— Вон, — сказал он. — И чтобы ноги твоей здесь больше не было без моего личного приглашения. А приглашения не будет очень долго.
Лариса Дмитриевна поправила сбившийся берет. Она оправила плащ, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, хотя выглядела сейчас жалко и нелепо в своей ярости. Она прошла мимо Насти, смерив её взглядом, полным яда.
— Ты довольна? — бросила она невестке. — Добилась своего? Разрушила семью? Радуйся. Только помни, милая: он предатель. Сегодня он мать выгнал, завтра тебя вышвырнет. Яблоко от яблони недалеко падает.
Настя промолчала. Ей нечего было ответить. Она смотрела на Артёма, который стоял у двери, бледный как полотно, сжимая в руке злополучные ключи.
Лариса Дмитриевна вышла на лестничную площадку. Но уходить молча она не собиралась. Она развернулась на пороге, чтобы выплюнуть последнее, самое больное.
— Ключи он забрал… — рассмеялась она, и смех этот гулким эхом отразился от бетонных стен подъезда. — Да подавись ты ими! Живите тут в своей грязи! Только когда приползешь ко мне денег просить или ныть, как тебе тяжело, дверь будет закрыта! Слышишь, Артём? Для тебя у меня больше нет дома! Ты мне больше не сын!
Артём смотрел на неё, не моргая.
— Хорошо, — просто сказал он. — Прощай.
И с силой захлопнул дверь прямо перед её лицом. Грохот металла разнесся по всему дому, ставя жирную, уродливую точку. Он повернул замок на два оборота, потом еще раз дернул ручку, проверяя.
В квартире наступила звенящая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как тяжело дышит Артём, прислонившись лбом к холодной двери. Битва была выиграна, но поле боя выглядело так, словно здесь прошла война, не оставившая живых.
Артём медленно отклеился от двери. Его грудь ходила ходуном, словно он только что пробежал марафон, но лицо оставалось пугающе неподвижным, каменным. Он разжал кулак, и связка ключей с глухим, неприятным звоном упала на пол. Металл ударился о ламинат, отскочил и замер у грязного ботинка Насти — она так и не переобулась, выскочив из спальни босиком.
Этот звук должен был стать символом победы, финальным аккордом освобождения. Но вместо этого он прозвучал как звук разбитой вазы. Настя смотрела на ключи, потом перевела взгляд на мужа. Она ждала, что он обнимет её, скажет, что всё позади, что они справились. Но Артём смотрел на неё не как на союзника, а как на причину катастрофы. В его глазах плескалась холодная, мутная отчужденность.
— Ну что? — спросила Настя, и её голос в пустом коридоре прозвучал слишком резко, визгливо. — Ты будешь молчать? Или, может быть, поднимешь их? Это, между прочим, твой трофей.
Артём прошел мимо неё, грубо задев плечом, словно не заметил её присутствия в узком проходе.
— Не трогай меня, — бросил он сквозь зубы, направляясь обратно в кухню. — Просто не трогай меня сейчас.
Настя почувствовала, как волна обиды, смешанной с адреналином, снова накрывает её с головой. Она наклонилась, схватила ключи — они были теплыми от руки мужа и липкими от пота — и швырнула их на тумбочку. Ключи пролетели через весь коридор и ударились о зеркало, оставив на стекле царапину, прежде чем упасть на полку.
— Не трогать тебя? — закричала она, бросаясь следом за ним. — Артём, ты серьезно? Ты сейчас будешь строить из себя жертву? Это я должна обижаться! Это ко мне в постель влезла твоя мать! Это меня она называла грязнулей и нищебродкой! А ты стоял и жевал сопли десять минут, прежде чем соизволил открыть рот!
Она влетела в кухню. Артём стоял у стола и смотрел на остывающие блины. Жирные, желтые круги теста лежали на тарелке поникшей стопкой. Запах масла уже не казался аппетитным — он был тошнотворным, въедливым, как запах болезни.
— Я выгнал мать из дома, — глухо сказал Артём, не оборачиваясь. Он уперся руками в столешницу, костяшки пальцев побелели. — Я применил к ней силу. Я обыскал её, как уголовника. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Ты довольна теперь? Ты получила свои чертовы ключи, но какой ценой?
— Какой ценой? — Настя задохнулась от возмущения. Она подошла к столу и резким движением смахнула тарелку с блинами. Посуда с грохотом полетела в мусорное ведро, даже не разбившись, а просто глухо ухнув в пластиковый пакет. Жирные блины рассыпались по картофельным очисткам. — Ценой твоего комфорта? Бедный Артёмка, маму обидел! А то, что она нас годами жрала, это ничего? Ты же мужик, Артём! Или ты тряпка? Почему я должна была доводить ситуацию до истерики, чтобы ты наконец-то поступил как мужчина?
Артём резко развернулся. Его лицо исказилось. Это была уже не усталость, это была чистая, незамутненная ненависть.
— Потому что ты не умеешь ждать! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Потому что тебе надо всё и сразу! Ты могла поговорить с ней нормально, по-женски! Найти подход! Но нет, тебе надо было устроить войну! Тебе надо было унизить её, ткнуть носом, показать свою власть! Ты такая же, как она, Настя! Ты ничем не лучше! Вы обе — две эгоистичные стервы, которые делят меня, как кусок мяса!
— Ах, я стерва? — Настя рассмеялась, и этот смех был страшным, лающим. — Я стерва, потому что хочу спать в своем доме без зрителей? Потому что не хочу, чтобы мои трусы обсуждали? Ты жалок, Артём. Ты просто жалок. Ты сейчас злишься не на меня, а на себя. Потому что ты знаешь, что я права. Ты знаешь, что ты позволил этому случиться. Ты давал ей эти ключи! Ты молчал, когда она приходила! Это ты виноват!
— Заткнись! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула и опрокинулась, темная лужа начала расползаться по скатерти, капая на пол. — Заткнись, пока я не сказал того, о чем пожалею.
— А ты скажи! — Настя подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх. В её глазах не было страха, только презрение. — Давай! Скажи, что жалеешь, что женился! Скажи, что мама была права! Иди, беги за ней! Может, она еще не ушла далеко! Верни ей ключи, встань на колени, извинись! Будь хорошим мальчиком!
Артём смотрел на неё несколько секунд, тяжело дыша. В его взгляде что-то погасло. Огонек ярости сменился ледяной пустотой. Он вдруг увидел перед собой не любимую женщину, а чужого, враждебного человека, с которым его ничего не связывает, кроме ипотеки и штампа в паспорте.
— Ты мне противна, — тихо, почти шепотом произнес он. — Смотреть на тебя не могу. Вся эта грязь… ты в ней купаешься. Тебе это нравится. Скандалы, крики, выяснения… Ты вампир, Настя. Ты высосала из меня всё.
Он оттолкнул её с дороги — не сильно, но достаточно, чтобы показать пренебрежение, — и вышел из кухни. Настя осталась стоять посреди разгрома. Чай капал на пол: кап-кап-кап. Запах прогорклого масла стоял в воздухе плотной стеной.
— Куда ты пошел? — крикнула она ему вслед, но в голосе уже не было прежнего запала. Только усталость и горечь. — Мы не договорили!
— Я иду спать в гостиную, — донесся его голос из коридора, сухой и безжизненный. — Не заходи ко мне. Я не хочу тебя видеть. И слышать тоже.
Дверь в гостиную захлопнулась. Щелкнул замок — не входной, а межкомнатный, но этот звук показался Насте громче пушечного выстрела. Она осталась одна на кухне, которую так яростно отстаивала.
Настя огляделась. Грязная посуда в раковине, лужа чая на столе, мусорное ведро, забитое блинами, которые пекла чужая женщина в пять утра. Победа была одержана. Территория была зачищена. Ключи лежали на тумбочке. Свекровь ушла.
Но вместе с ней из квартиры ушло что-то еще. Ушло ощущение «мы». Остались только два человека, запертые в бетонной коробке, полные взаимных обид и невысказанных претензий. Настя села на табуретку и уставилась в стену. Она не плакала. Слез не было. Было только четкое, ясное понимание того, что замок сменили, но дом от этого не стал безопаснее. Теперь враг был не снаружи, а внутри, за тонкой стенкой соседней комнаты. И ключи от этой проблемы подобрать было уже невозможно…
