— Послушай, это просто временный кассовый разрыв, техническая накладка, — Вадим нервно теребил пуговицу на манжете рубашки, чувствуя, как по спине, под дорогой тканью, ползет холодная капля пота. — В бизнесе так бывает, понимаешь? Счета заморожены на проверку, служба безопасности холдинга перестраховывается перед моим назначением. Зато через месяц, ну максимум два, я подпишу контракт, и мы полетим на Мальдивы, как ты хотела. Я обещаю.
Илона сидела в глубоком кресле цвета слоновой кости, закинув ногу на ногу, и с идеальным безразличием рассматривала свой свежий маникюр. На ней был шелковый халат, который Вадим купил ей в прошлом месяце — тогда он еще чувствовал себя королем мира. В просторной гостиной съемной квартиры на двадцать пятом этаже пахло дорогим парфюмом и свежесваренным кофе, но в воздухе висело напряжение, плотное, как перед грозой. Только гроза эта собиралась обрушиться исключительно на Вадима.
— Хозяин квартиры звонил полчаса назад, — ровным, ледяным тоном произнесла Илона, даже не взглянув на него. — Спрашивал, почему платеж не прошел. Я сказала, что это ошибка банка. Но, судя по твоему бегающему взгляду, банк тут ни при чем. Карты пустые, Вадик?
Она наконец подняла на него глаза. В них не было ни сочувствия, ни любви, ни даже злости. Там был калькулятор. Она смотрела на него так, как смотрят на сломанную бытовую технику, ремонт которой стоит дороже, чем покупка новой.
— Я же объясняю, это временно! — голос Вадима сорвался на фальцет. Он сделал шаг к ней, пытаясь включить свое привычное обаяние, которое безотказно работало последние полгода. — Я все разрулю. Мне просто нужно немного времени. Илон, мы же команда. Я ради тебя семью оставил, я все мосты сжег. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.
Илона медленно потянулась к журнальному столику, взяла бокал с недопитым белым вином и сделала маленький глоток. Её спокойствие пугало Вадима больше, чем любой скандал.
— Ты оставил семью, потому что тебе захотелось праздника, — отчеканила она, ставя бокал обратно. Стекло звякнуло о стеклянную столешницу, и этот звук прозвучал как приговор. — Ты хотел красивую жизнь, молодое тело и отсутствие проблем. Я тебе это дала. Я свою часть сделки выполнила. Я была красивой, я улыбалась, я слушала твои басни про великое будущее. А ты? Ты оплачивал этот банкет. Это был честный обмен. А теперь ты говоришь мне, что касса закрыта.
— Какой обмен? Илона, о чем ты? — Вадим опешил, его лицо пошло красными пятнами. — Я люблю тебя! Я последние полгода жил только для тебя! Я все свои сбережения, все заначки, все бонусы спустил на эти апартаменты, на твои тряпки, на рестораны! Я гол как сокол сейчас, потому что хотел, чтобы ты ни в чем не нуждалась!
Он ожидал, что это признание растопит её сердце. Что она оценит масштаб его жертвы. Но Илона лишь брезгливо поморщилась, словно он испортил воздух.
— Вот именно, Вадик. Ты гол как сокол, — она встала с кресла. Её движения были плавными и хищными. Она подошла к нему почти вплотную, но не для того, чтобы обнять, а чтобы лучше рассмотреть его жалкий вид. — Ты потратил всё. Ты выжат. Ты пустая оболочка. Ты думал, я буду с тобой есть доширак и ждать, пока твой мифический холдинг тебя наймет? Ты меня с кем-то перепутал. Наверное, с той женщиной, от которой ты сбежал.
— Ты не можешь так поступить, — прошептал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — У меня же реально ни копейки. Мне даже переночевать негде. Я на такси последние триста рублей потратил, чтобы к тебе доехать и объяснить ситуацию.
Илона усмехнулась. Это была злая, циничная усмешка, обнажающая её истинную натуру, которую она так тщательно скрывала за маской «любимой девочки».
— Это не мои проблемы, Вадик. Рынок отношений жесток. Нет ресурсов — нет товара. Ты же сам бизнесмен, должен понимать. Актив перестал приносить прибыль и стал пассивом. А от пассивов нужно избавляться.
Вадим смотрел на неё и не узнавал. Где та нежная нимфа, которая шептала ему на ухо нежности в дорогих отелях? Перед ним стоял расчетливый монстр.
— Но я же ради тебя… — начал он снова, пытаясь ухватиться за соломинку.
— Хватит ныть, — оборвала она его резко, с металлом в голосе. — Ты делал это ради себя. Чтобы потешить свое эго. Чтобы доказать себе, что ты еще ого-го. Доказал? Молодец. А теперь слушай меня внимательно.
Она скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что разговор окончен и начинается выселение.
— Да у тебя же больше ничего нет, что ты можешь мне дать? Возвращайся к своей жене и корми её обещаниями, это её любимая еда! А я у тебя уже взяла всё, что мне было нужно, и денег у тебя больше нет! Так что, всё, собирайся и проваливай!
Вадим замер, словно получив пощечину. Слова прозвучали не как оскорбление, а как сухая констатация факта. Она говорила о нем в прошедшем времени, как об использованном материале.
— Ты серьезно? — хрипло спросил он. — Ты выгоняешь меня на улицу? Прямо сейчас?
— Прямо сейчас, — кивнула Илона и направилась в сторону спальни. — Я даю тебе десять минут, чтобы ты забрал свои вещи. Всё, что куплено на мои имя — остается здесь. Чемодан твой стоит в гардеробной. Не заставляй меня вызывать охрану комплекса, это будет унизительно для нас обоих. Хотя… для тебя унижаться уже привычно.
Она скрылась за дверью, оставив его посреди роскошной гостиной, которая вдруг стала чужой и враждебной. Вадим огляделся. Его отражение в огромном зеркале выглядело жалким: помятый пиджак, растерянный взгляд и поза побитой собаки. Он понял, что спорить бесполезно. В мире Илоны не было места бедным. Он был просто кошельком на ножках, и теперь, когда кошелек опустел, ножки должны были унести его прочь.
Вадим влетел в гардеробную, надеясь, что хотя бы здесь Илона оставит его в покое, но она неслышно скользнула следом, прислонившись плечом к дверному косяку. Она наблюдала за ним с тем же бесстрастным интересом, с каким таможенник смотрит на подозрительного пассажира, роющегося в багаже. Её взгляд фиксировал каждое движение, оценивая стоимость вещей, к которым тянулись его дрожащие руки.
Он схватил с вешалки тёмно-синий итальянский пиджак, купленный месяц назад к юбилею её отца. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, она пахла успехом и деньгами — всем тем, что Вадим сейчас стремительно терял.
— Положи на место, — голос Илоны прозвучал тихо, но в маленьком замкнутом пространстве он хлестнул словно выстрел.
Вадим замер, сжимая плечики так, что побелели костяшки пальцев.
— Это мой пиджак, Илона. Я покупал его себе.
— Ты покупал его с моей карты, которую я тебе дала, когда твои счета якобы «зависли» в первый раз, — спокойно напомнила она, протягивая руку. — Чек оформлен на моё имя. Это моя вещь. Как и вон те кашемировые джемперы, и новые ботинки, которые ты так неаккуратно запихиваешь в пакет.
— Ты издеваешься? — он резко развернулся, и пиджак упал на пол. — Ты хочешь оставить меня голым? Я ходил в этом на работу!
— На ту самую работу, где тебе не платят? — усмехнулась Илона, носком домашней туфельки отодвигая упавшую вещь подальше от него. — Вадим, давай без сцен. Забирай то, с чем пришёл. Вон в углу лежит стопка твоих старых рубашек и джинсы, в которых ты явился ко мне полгода назад. Они, кажется, пахнут нафталином и бедностью. Вот это — твоё. А всё, что куплено в период нашего «сотрудничества» и вписалось в интерьер или мой бюджет, остаётся здесь. Считай это компенсацией за аренду и амортизацию моих нервов.
Вадим почувствовал, как к горлу подступает тошный ком бессильной ярости. Он понимал, что спорить бесполезно. Илона не была истеричкой, которую можно перекричать или разжалобить. Она была хищницей, охраняющей свою территорию. Он молча, сжав зубы до скрежета, начал сгребать в чемодан свои старые вещи. Поношенные футболки, потертый свитер, брюки, которые теперь казались ему унизительно дешёвыми. Каждая вещь напоминала ему о той серой, скучной жизни с Ольгой, от которой он так радостно сбежал. И в которую теперь его насильно запихивали обратно.
Сборы заняли от силы пять минут. Больше у него ничего не было. Он захлопнул крышку полупустого чемодана, и замок жалобно щёлкнул в тишине.
— Ключи, — Илона протянула ладонь с идеальным маникюром.
Вадим выудил связку из кармана и с силой швырнул её на пол к её ногам. Металл звякнул о паркет. Он надеялся увидеть в её глазах страх или хотя бы раздражение, но она лишь брезгливо поморщилась.
— Как предсказуемо, — вздохнула она. — Выметайся, Вадим. Код на входной двери я сменила ещё вчера. Так что не пытайся вернуться, консьерж предупреждён не пускать «бывшего жильца с долгами».
Он вышел в коридор, чувствуя спиной её ледяной взгляд. Дверь за ним захлопнулась мгновенно, отрезая его от мира дорогих ароматов, мягких ковров и иллюзии счастья. Щелчок электронного замка прозвучал как финальный аккорд в похоронном марше его амбиций.
Оказавшись на улице, Вадим поежился. Осенний ветер пробирал до костей, а легкая куртка, которую ему великодушно позволили оставить, совсем не грела. Он стоял у подъезда элитного жилого комплекса, сжимая ручку старого чемодана, и выглядел как побитый жизнью коммивояжер, которому отказали в сотый раз за день. Мимо проезжали дорогие машины, из окон ресторана напротив доносилась музыка, а он стоял один, ощущая в кармане лишь холодную пустоту.
Он полез за телефоном, чтобы вызвать такси, но тут же вспомнил: карта привязана к счету, на котором минус. Налички не было. Даже на метро наскрести было бы проблемой.
— Стерва, — выплюнул он в сторону светящихся окон двадцать пятого этажа. — Меркантильная тварь. Ничего, ты ещё приползешь, когда я поднимусь.
Но злость быстро уступила место липкому страху. Идти было некуда. Друзья, с которыми он кутил последние месяцы, были друзьями его денег, а не его самого. Звонить им и проситься на ночлег с пустыми карманами было унизительно. Родители жили в другом городе. Оставался только один вариант. Самый очевидный, самый надежный и, как казалось Вадиму, самый простой.
Ольга.
Мысль о жене принесла неожиданное облегчение. Он представил её привычное лицо, чуть уставшее, без грамма косметики, в домашнем халате. Ольга всегда была такой… удобной. Предсказуемой. Да, она наверняка обижена. Может быть, даже поплачет немного для порядка. Но она же баба, что ей одной делать? Пять лет брака в унитаз не спустишь. К тому же, он мужчина, хозяин. Вернется, скажет, что осознал ошибку, что бес попутал. Наплетет про кризис среднего возраста — женщины любят эту психологическую ерунду, она их успокаивает, дает оправдание мужскому скотству.
— Ничего, — пробормотал он себе под нос, перехватывая чемодан поудобнее и направляясь в сторону автобусной остановки. — Олька простит. Она добрая, глупая. Поругается и простит. Скажу, что соскучился, что понял: нет никого роднее. Цветы бы надо купить… Черт, денег нет. Ладно, скажу, что ограбили по дороге, так даже жалостливее выйдет.
Он шагал по слякоти, и уверенность в собственной неотразимости и незаменимости крепла с каждым шагом. Он не чувствовал вины. Он чувствовал лишь досаду от того, что бизнес-проект под названием «Илона» прогорел, и теперь приходилось возвращаться к проверенному, хоть и скучному, активу. Вадим был уверен: через час он будет сидеть на своей кухне, есть горячий суп и великодушно позволять жене за собой ухаживать. Ведь он возвращался домой. А дома, как он считал, его обязаны ждать всегда.
— Оля, открывай, это я, пусти, я безумно устал и замерз как собака, — Вадим навалился плечом на холодный металл двери, стараясь придать голосу максимально измученные и жалобные интонации. — У меня, кажется, ключи где-то на дне чемодана завалились, или я их вообще в такси выронил, не могу найти, руки закоченели совсем.
Он стоял на грязном коврике у двери своей бывшей квартиры, которую мысленно уже окрестил «временным убежищем». Подъезд пах жареной картошкой и старой краской — этот запах, который раньше вызывал у него раздражение своей приземленностью, сейчас казался ароматом рая. За этой дверью был теплый душ, полный холодильник и, главное, диван, на который можно было упасть и забыть весь этот кошмарный день. Вадим был абсолютно уверен: сейчас щелкнет замок, Оля ахнет, увидев его несчастный вид, засуетится, начнет греть ужин. Ну, может, сначала немного подуется для проформы, скажет пару колкостей, но в квартиру пустит. Куда она денется?
За дверью было тихо. Ни шагов, ни шороха. Вадим нажал на кнопку звонка еще раз, длинно и настойчиво.
— Оль, ну хватит детский сад устраивать, я знаю, что ты дома. Свет в окнах горит. Открывай, нам надо поговорить. Серьезно поговорить. Я… я многое переосмыслил.
Он приготовился выдать свою отрепетированную речь про то, как его, успешного мужчину, накрыл коварный кризис среднего возраста, как он запутался в себе, ища новые смыслы, но понял, что истинный смысл был здесь, рядом с ней. Это была красивая ложь, в которую он почти верил сам, пока формулировал фразы в трясущемся автобусе.
Наконец, за дверью послышался щелчок. Но не замка. Это отодвинулась заслонка дверного глазка.
— Я не вызывала никого, — раздался спокойный, даже несколько скучающий голос жены. Не было ни истерических ноток, ни дрожи, ни слез. Словно она разговаривала с надоедливым курьером, который ошибся адресом.
Вадим растерялся. Он ожидал чего угодно: криков, упреков, рыданий, но только не этого ледяного спокойствия. Он отступил на шаг, чтобы его лицо было лучше видно в глазок.
— Оля, это не смешно. Это я, Вадим. Твой муж. Перестань ломать комедию и открой дверь. Мне правда некуда идти, меня… меня ограбили. Да, я остался без денег и документов, еле добрался до дома. Ты же не оставишь человека в беде?
Он решил импровизировать, добавив красок в свою легенду. Жалость — вот на что он сейчас делал ставку. Ольга всегда была сердобольной, вечно тащила домой каких-то больных котят. Вадим сейчас чувствовал себя именно таким котенком, только очень большим и очень злым.
— Тебя не ограбили, Вадим, — голос за дверью звучал глухо, но отчетливо. — Тебя просто выставили. Списали, как просроченный товар. Есть разница. И я не «ломаю комедию». Я просто не пускаю в свой дом посторонних мужчин с сомнительной репутацией.
Вадим почувствовал, как кровь приливает к лицу. Ярость начала вытеснять жалость к себе. Как она смеет? Эта серая мышь, которая пять лет заглядывала ему в рот, теперь разговаривает с ним через закрытую дверь, как с бомжом?
— Посторонних? — рявкнул он, пнув носком ботинка косяк. — Я вообще-то здесь прописан! Это и моя квартира тоже! Я имею право войти, принять душ и поесть! Ты не можешь меня не пустить! Если ты сейчас же не откроешь, я вызову МЧС и мы вскроем эту чертову дверь!
— Вызывай, — равнодушно отозвалась Ольга. — Только пока они едут, вспомни, что квартиру мы покупали на деньги моих родителей, а ты писал отказ от доли в мою пользу, чтобы не светить имущество перед налоговой, когда мутил свои «схемы» три года назад. Забыл? Ты здесь никто, Вадим. Просто жилец, которого выписали по суду неделю назад. Повестки приходили, но ты же был слишком занят своей новой жизнью, чтобы проверять почту по месту прописки.
Вадим замер с открытым ртом. Воспоминание ударило его под дых. Точно… Тогда, три года назад, ему казалось это гениальным ходом — обезопасить активы. Он был так уверен в своей власти над женой, что подписал бумаги не глядя. Кто же мог подумать, что эта тихая женщина воспользуется ими как оружием?
— Оля, послушай… — его тон резко сменился с агрессивного на заискивающий. — Ну зачем ты так? Ну да, я оступился. Да, я был дураком. Бес попутал, понимаешь? У всех мужчин бывает. Но мы же родные люди. Пять лет вместе! Неужели ты все перечеркнешь из-за одной ошибки? Дай мне шанс все исправить. Я вернулся к тебе. Я выбрал тебя, слышишь? Не её, а тебя!
Он прижался лбом к холодной обшивке двери, надеясь услышать звук открываемого замка. Ему казалось, что этот аргумент — «я выбрал тебя» — должен быть убийственным. Это же высшая награда для женщины — победить соперницу.
— Ты не выбрал меня, Вадим, — её голос стал жестче, в нем появились стальные нотки, которых он раньше никогда не слышал. — Ты пришел сюда не потому, что любишь меня или понял, какая я замечательная. Ты пришел, потому что там у тебя кончились деньги, а здесь, как ты думаешь, бесплатная кормушка и теплая постель. Ты не вернулся к жене. Ты приполз на запасной аэродром, когда основной закрыли на ремонт.
— Да что ты заладила про деньги! — вспылил он, понимая, что его раскусили. — Я человек, а не банкомат! Мне плохо! Мне нужна поддержка! Ты жена или кто? В горе и в радости, помнишь?
— Помню, — ответила она. — Только радость была у тебя с ней, в ресторанах и на курортах. А горе ты принес мне. Странное распределение, не находишь? Ты хочешь, чтобы я делила с тобой последствия твоего праздника жизни, на который меня даже не пригласили? Нет, дорогой. Твой кредит доверия закрыт. Лимит исчерпан.
За дверью послышались удаляющиеся шаги. Она уходила! Она просто уходила в глубь квартиры, оставляя его в подъезде, как нашкодившего пса.
— Оля! Стой! — Вадим в отчаянии ударил кулаком в дверь. — Ты не понимаешь! Мне реально некуда идти! У меня в кармане ноль! Я голодный! Открой, будь человеком! Мы просто поговорим, я переночую на коврике в прихожей, клянусь, я тебя пальцем не трону! Завтра я уйду, найду работу, сниму жилье… Ну пожалуйста!
Тишина. Только гудение лампы дневного света на потолке и далекий шум лифта. Он прислушался. Ни звука. Она не стояла под дверью, не колебалась, не вытирала слезы. Она просто ушла заниматься своими делами. Варить кофе, смотреть сериал, жить своей жизнью — жизнью, в которой для него больше не было места.
Вадим медленно сполз по стене на корточки, обхватив голову руками. Он не верил в происходящее. Это был какой-то сюр. Не могла Ольга, его Оля, всегда такая понятная, такая домашняя, так поступить. Это была жестокость, на которую, как он считал, она не способна. Но закрытая дверь перед его носом была реальнее любых его представлений о людях. Он сидел на своем чемодане в пустом подъезде и впервые за вечер почувствовал не злость, а настоящий, липкий ужас от осознания: он переоценил себя. И фатально недооценил ту, которую считал своей собственностью.
— Подожди, не уходи! — крикнул Вадим в глухую древесину, услышав, как шаги за дверью стихли, а затем снова приблизились. — Оля, я знаю, ты там. Я слышу, как ты дышишь. Давай просто поговорим как взрослые люди. Я совершил ошибку, чудовищную ошибку, но я готов всё искупить. Я найду вторую работу, я возьму кредит, мы всё вернем!
Шорох за дверью стал отчетливее. Полоска света внизу, у порога, мигнула — кто-то подошел вплотную. Вадим затаил дыхание. Сейчас она откроет. Пусть на цепочку, пусть со скандалом, но откроет. Он уже приготовил самое несчастное выражение лица, на которое был способен.
Вместо звука открываемого замка, снизу, в узкую щель между дверью и порогом, медленно выполз белый бумажный лист. Он шуршал по грязному кафелю подъезда, пока не уперся в ботинок Вадима.
— Что это? — растерянно спросил он, поднимая бумагу.
— Твоя биография за последние пять лет, — голос Ольги звучал пугающе близко, прямо за тонким слоем металла, но в нем не было тепла. — Я распечатала это ещё неделю назад, когда собирала документы для адвоката. Почитай. Это занимательное чтиво. Гораздо интереснее твоих сказок про «кризис» и «задержки зарплаты».
Вадим поднес листок к тусклой лампе подъезда. Это была банковская выписка. Но не с его официальной карты, а с того самого «секретного» счета, о существовании которого, как он думал, знала только служба безопасности банка. Строчки плясали перед глазами: «Ювелирный бутик — 150 000», «Ресторан «Магадан» — 32 000», «Отель «Риц» — 85 000», «Аренда апартаментов — 120 000»…
Холодный пот проступил на лбу. Он смотрел на сухие цифры, и каждая из них била его по лицу сильнее, чем могла бы ударить рука.
— Откуда… Откуда у тебя это? — прохрипел он, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— Ты такой предсказуемый, Вадим, — ответила Ольга. В её голосе слышалась злая ирония. — Ты держал пароли в заметках телефона, который оставлял на тумбочке, пока ходил в душ смывать запах чужих духов. Я видела всё. Каждый твой перевод. Каждое списание. Знаешь, о чем я думала, когда смотрела на эти суммы?
Вадим молчал. Ему нечего было сказать. Лист бумаги в его руке дрожал.
— Я думала о том, как зашивала твои старые брюки, потому что ты говорил, что денег на новые пока нет, — продолжила она, и теперь в её голосе звенела сталь. — Я думала о том, как я отказывала себе в стоматологе, потому что «надо потерпеть, у нас сложный период». Я экономила на еде, Вадим. Я покупала продукты по акции, пока ты кормил свою шлюху устрицами. Ты не просто спал с ней. Ты крал у меня. Ты крал у нас. Ты воровал мое здоровье, мое время, мою жизнь, конвертируя их в подарки для подстилки, которая вышвырнула тебя, как только поток иссяк.
— Я всё верну! — заорал он, комкая выписку в кулаке. — Слышишь? Я заработаю! Я отдам тебе каждую копейку! Просто пусти меня переночевать! Я не могу остаться на улице!
— Тебе нечего возвращать, — отрезала она. — Твоё место там, где твои деньги — в прошлом. Я подала на развод вчера. Имущественных претензий у меня нет, потому что делить с тобой нечего — ты банкрот, и морально, и финансово. Квартира моя. Машина, которую ты разбил год назад, была в кредите, который платила я. Ты — ноль, Вадим. Пустое место.
— Ты не можешь так со мной поступить! — он со всей силы ударил ногой в дверь, оставляя на обивке грязный след. — Я твой муж! Мы венчаны, черт возьми! Где твое милосердие?
— Мое милосердие закончилось ровно на той строчке, где ты оплатил ей абонемент в фитнес-клуб за сто тысяч, в тот день, когда я просила у тебя деньги на лекарства маме, — тихо, но отчетливо произнесла Ольга. — Помнишь, что ты мне сказал? «Денег нет, крутись сама». Вот теперь твоя очередь. Крутись сам.
— Оля! — он зарычал от бессилия и страха. — Открой эту чертову дверь! Я выломаю её! Я полицию вызову! Я скажу, что ты украла мои документы!
— Ключи оставь в почтовом ящике, — проигнорировала его угрозы жена. — И не пытайся ломать дверь. Я уже сменила личинку замка. А вызовешь полицию — я покажу им эту выписку и заявление о том, что ты годами скрывал доходы от семьи. Думаю, тебе сейчас лишние проблемы не нужны. Прощай, Вадим.
Послышался звук удаляющихся шагов. На этот раз окончательный. Щелкнул выключатель в прихожей, и полоска света под дверью погасла. Квартира погрузилась в темноту и тишину, отрезая его от последнего источника тепла.
Вадим остался стоять в полумраке лестничной клетки. Лампа над головой предательски моргнула и погасла — сработал таймер экономии энергии. Он оказался в полной темноте, сжимая в одной руке ручку чемодана с тряпьем, а в другой — скомканный лист бумаги, доказательство его ничтожества.
Тишина подъезда давила на уши. Где-то внизу хлопнула входная дверь, кто-то весело смеялся, возвращаясь домой. У людей была жизнь, были дома, были семьи. У Вадима не было ничего.
Он медленно, на ощупь, подошел к почтовым ящикам. Пальцы нащупали щель с номером его бывшей квартиры. Он достал из кармана ключи — бесполезный кусок металла, который больше ничего не открывал, — и с ненавистью швырнул их внутрь. Звон металла о жесть прозвучал как последний удар колокола.
— Будьте вы прокляты, — прошептал он в темноту, сам не зная, к кому обращается: к Илоне, к Ольге или к собственной глупости.
Он осел на холодные ступени, прислонившись спиной к грязной стене. Идти было некуда. Телефон разрядился. Денег не было даже на кофе. Он был разорен, унижен и абсолютно одинок. Вадим закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Илоны, холодно выгоняющей его, а затем голос Ольги, читающей список его трат. Две женщины, между которыми он метался, наконец-то пришли к согласию: он им не нужен.
Впервые за много лет Вадим не искал оправданий. Он просто сидел в темноте и слушал, как гудит ветер в шахте лифта, понимая, что это единственная музыка, которая будет сопровождать его этой ночью. Жизнь выставила ему окончательный счет, и платить по нему придется в одиночку…
