— Ты выгнала моего племянника?! Мальчику всего двадцать лет, он приехал поступать! Куда ему идти?! Ты разрушила его будущее! Я тебя уничтожу! Звони ему и умоляй вернуться, иначе я подаю на развод и оставляю тебя ни с чем! — орал Виктор, и его голос, срывающийся на визг, заполнял собой всё пространство кухни, отскакивая от кафельной плитки и ударяя по перепонкам.
Елена стояла у холодильника, скрестив руки на груди. Она смотрела на мужа не со страхом, а с каким-то брезгливым оцепенением. Виктор был страшен в гневе: лицо пошло красными пятнами, жила на шее вздулась, а в углах рта скопилась белая пена. Он напоминал не человека, с которым она прожила десять лет, а разъяренного зверя, чью территорию пометил чужак.
— Виктор, прекрати истерику, — холодно произнесла Елена. — Твой «мальчик» — вор. Я не собираюсь жить в одном доме с человеком, который лазит по моим сумкам.
Этих слов оказалось достаточно, чтобы сорвать чеку. Виктор побагровел, его глаза налились кровью. Он с рычанием схватился обеими руками за край массивного обеденного стола, накрытого к ужину.
— Вор?! Это ты — крыса! Ты пожалела кусок хлеба для родной крови!
Рывок был чудовищной силы. Тяжелая дубовая столешница взмыла вверх, словно картонная. Керамическая супница, полная дымящегося борща, описала в воздухе дугу и с влажным, тошнотворным хрустом врезалась в противоположную стену. Жирная оранжевая жижа веером брызнула во все стороны — на белоснежные фасады гарнитура, на занавески, на пол, заливая тапочки Виктора и осколки тарелок с нарезкой. Салатница с оливье, жалобно звякнув, разлетелась вдребезги, и майонезная масса смешалась с борщом, образуя на полу отвратительное месиво.
Елена даже не вздрогнула, хотя горячая капля бульона обожгла ей щеку. Она медленно вытерла лицо тыльной стороной ладони и посмотрела на разгром. Ужин, который она готовила два часа после работы, был уничтожен за секунду.
— Ты совсем с ума сошел? — тихо спросила она, стараясь перекричать звон в ушах. — Ты только что разбил посуду, которую нам подарила твоя мать. И вылил еду на пол. Ты считаешь, это поведение взрослого мужчины?
Виктор тяжело дышал, стоя посреди хаоса. Его грудь ходила ходуном, кулаки сжимались и разжимались. Он перешагнул через лужу супа, хрустя стеклом под домашними тапками, и надвинулся на жену, нависая над ней всей своей массой. От него пахло потом и кислым запахом агрессии.
— Плевать я хотел на посуду! — прорычал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты смеешь обвинять Никиту? Парня, который мухи не обидит? Он — сын моей сестры! Он здесь, потому что я его позвал! А ты вышвырнула его как шелудивого пса, пока меня не было дома!
— Никита вытащил из моего кошелька пятнадцать тысяч, — чеканя каждое слово, произнесла Елена. — Те самые деньги, что я отложила на имплант. Я поймала его, когда он прятал их в карман джинсов. Знаешь, что он мне сказал? «Тетка, тебе зубы лечить уже поздно, ты и так старая, а мне надо девочку в клуб сводить». Это, по-твоему, «мухи не обидит»?
— Ты врешь! — заорал Виктор, ударив ладонью по стене так, что содрогнулась полка со специями. — Ты всё придумала! Ты всегда его ненавидела! Тебе жалко места, жалко еды, жалко денег! Ты эгоистка, Лена! Ты просто хочешь, чтобы в квартире были только твои порядки. А Никита — молодой парень, он мог ошибиться, мог взять в долг! Но ты даже слушать не стала!
— В долг берут, когда спрашивают, Витя. А когда берут молча, пока хозяйка в душе — это кража. Я сказала ему вернуть деньги. Он рассмеялся и толкнул меня. Я открыла дверь и сказала, чтобы он убирался. Он ушел сам, я его не била.
— Ах, ты его не била? Какое благородство! — Виктор скривился в ядовитой гримасе. — Ты выгнала парня в ночь! В чужом городе! Без денег!
— С моими пятнадцатью тысячами в кармане, — напомнила Елена.
— Заткнись про свои деньги! — Виктор схватил её за плечи и с силой встряхнул. Голова Елены мотнулась, зубы клацнули. — Ты понимаешь, кто ты и кто он? Он — моя кровь. Моя семья. А ты… Ты сегодня жена, а завтра — никто. Пустое место. Штамп в паспорте, который я аннулирую за один день.
Елена посмотрела в глаза мужа и увидела там лишь черную, бездонную ярость. В этих глазах не было ни капли любви, ни грамма уважения, накопленного за годы брака. Только животный инстинкт защиты своего потомства, пусть даже и не прямого. Он был готов растоптать её, уничтожить, смешать с грязью на полу ради наглого племянника, который месяц превращал их жизнь в ад.
— Ты сейчас серьезно? — спросила она, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Ты готов разрушить семью из-за вороватого щенка, который даже не уважает тебя? Он и у тебя таскал мелочь из карманов, ты просто не замечал.
— Не смей! — Виктор замахнулся, но в последний момент остановил руку, ударив кулаком по холодильнику. На белой эмали осталась вмятина. — Я даю тебе последний шанс, Лена. Один единственный шанс не вылететь из этой квартиры вслед за ним.
Он навис над ней, его тяжелое дыхание обжигало лоб.
— Одевайся. Сейчас же. Иди на улицу. Обойди весь район. Дворы, подъезды, площадки, магазины. Найди Никиту. Извинись перед ним. Скажи, что ты была неправа, что у тебя ПМС, что ты сошла с ума — мне плевать, что ты скажешь. Но чтобы через час он сидел здесь, за этим столом, и ел нормальный ужин.
— Ты хочешь, чтобы я искала его и извинялась? За то, что он меня обокрал? — Елена не верила своим ушам. Абсурдность ситуации достигла пика.
— Я хочу, чтобы ты знала своё место! — рявкнул Виктор. — Если ты вернешься одна — можешь даже не заходить. Я сменю замки. Я выкину твои шмотки с балкона. Ты поняла меня?
Он оттолкнул её от себя с такой силой, что Елена ударилась плечом о косяк. Виктор отвернулся, демонстративно пнул осколок тарелки и потянулся к шкафчику, где стоял коньяк. Ему нужно было снять стресс. Он чувствовал себя героем, защитником, главой прайда, который наводит порядок жесткой рукой.
Елена стояла еще несколько секунд, глядя на широкую спину мужа, обтянутую домашней футболкой. Она видела, как он дрожащими руками наливает себе выпивку, не обращая внимания на то, что стоит в луже борща. В этот момент что-то внутри неё умерло. Не было слез, не было истерики. Было только четкое, холодное понимание: это конец. Но уходить сейчас, просто так, было нельзя. Это было бы бегством.
Она молча развернулась и пошла в прихожую.
— И чтобы ужин был новый! — крикнул ей вслед Виктор, уже опрокинув стопку. — Пацан голодный будет!
Елена надела плащ, застегнула его на все пуговицы, словно броню. Обулась. Взяла ключи. Руки не дрожали. Она выйдет. Она найдет этого ублюдка. Не для того, чтобы извиниться. А для того, чтобы доиграть эту пьесу до конца и показать Виктору, кого именно он выбрал вместо жены.
Она открыла дверь и шагнула в темный подъезд, оставляя за спиной запах разлитого борща и разрушенной жизни.
Улица встретила Елену пронизывающим осенним ветром, который мгновенно забрался под плащ, заставляя поежиться. Но этот холод был ничем по сравнению с тем ледяным вакуумом, что образовался у неё внутри. Она шла по темному двору, спотыкаясь о неровности асфальта, и чувствовала себя персонажем какого-то дурного сна. Вокруг горели окна, за которыми люди пили чай, смотрели сериалы, проверяли уроки у детей — жили нормальной жизнью. А она, взрослая, самодостаточная женщина, брела в темноте искать двадцатилетнего вора, потому что собственный муж приставил к её виску дуло шантажа.
Ей не пришлось долго искать. Она знала повадки племянника. Никита не был из тех, кто в расстроенных чувствах идет бродить по парку и размышлять о судьбе. Он любил комфорт и дармовой вай-фай.
Елена увидела его у круглосуточного магазинчика за углом их дома. Он сидел на перевернутом ящике из-под пива, прислонившись спиной к кирпичной стене, и лениво листал ленту в смартфоне. В другой руке тлела сигарета. Вид у него был не несчастный и замерзший, а скучающий и самодовольный. На нем была дорогая куртка, которую ему купил Виктор в прошлом месяце, и модные кроссовки.
Елена подошла ближе. Никита, заметив её боковым зрением, даже не поднял головы. Он медленно затянулся, выпустил струю дыма в её сторону и ухмыльнулся, глядя в экран.
— А я всё думал, на какой минуте он тебя выпнет, — лениво протянул он, наконец соизволив взглянуть на тетку. — Ставил на полчаса. Ты уложилась в двадцать. Дядя Витя умеет убеждать, да?
Елену захлестнула волна отвращения. Ей хотелось развернуться и уйти, оставить его здесь гнить на этом ящике. Но перед глазами стояло перекошенное лицо мужа и перспектива остаться на улице. Пока что она не была к этому готова. Ей нужно было время.
— Вставай, — сухо сказала она. — Пошли домой.
— А волшебное слово? — Никита стряхнул пепел прямо на носок её ботинка. — Дядя сказал, ты должна меня умолять. Что-то я не слышу мольбы в голосе. Где раскаяние, теть Лен? Ты же меня, сироту казанскую, обидела.
— Никита, не перегибай, — голос Елены стал тихим и опасным. — Виктор сейчас в бешенстве, но это не значит, что я забыла про деньги. Вставай и иди. Или оставайся здесь ночевать. Мне всё равно, что скажет твой дядя, я просто вернусь и скажу, что не нашла тебя.
Парень хмыкнул, спрыгнул с ящика и демонстративно потянулся, хрустнув суставами.
— Ладно, не кипятись. Деньги — это всего лишь бумага. Дядя Витя всё равно мне потом даст, так какая разница, из чьего кошелька я их взял? Бюджет-то семейный. Ты ж сама говорила — у нас семья. Вот я и пользуюсь.
Он рассмеялся своей шутке и пошел вперед, даже не оглядываясь, уверенный, что она поплетется следом, как побитая собачонка. И Елена пошла. Она шла за спиной этого наглого юнца и смотрела, как он вальяжно покачивает плечами, чувствуя себя победителем.
Когда они вошли в квартиру, запах кислого борща и перегара ударил в нос с новой силой. Виктор ждал их в прихожей. Он уже успел переодеть залитые штаны на спортивные треники, но пятна на полу и стенах так и остались нетронутыми. Он даже не подумал убрать последствия своего погрома.
Увидев племянника, Виктор расплылся в улыбке, которую Елена не видела, наверное, года три. Он шагнул вперед, раскинув руки, и сжал парня в медвежьих объятиях, словно тот вернулся с фронта, а не из соседнего двора, где курил украденные сигареты.
— Никитос! Живой! — прогудел Виктор, хлопая парня по спине. — Ну слава богу. Я уж думал, эта дура тебя совсем запугала. Замерз? Голодный?
— Да нормально, дядь Вить, — Никита скорчил жалобную гримасу, мгновенно входя в роль жертвы. — Только есть хочется жутко. Я с утра ничего не ел, ты же знаешь. А тут еще этот стресс… Тетка меня чуть с лестницы не спустила.
Виктор отстранился от племянника и перевел взгляд на Елену. Улыбка мгновенно исчезла, лицо снова стало каменным и злым.
— Ты слышала? — рявкнул он. — Парень голодный. Стресс у него. А ты стоишь, глазами хлопаешь.
— Ужин на полу, Виктор, — спокойно ответила Елена, снимая плащ. — Там, куда ты его и вывалил.
— Так убери! — заорал он, топая ногой. — Убери это всё немедленно! И готовь новое! Чтобы через полчаса на столе было мясо. Нормальное мясо, а не эти твои диетические сопли. Никита — мужик, ему силы нужны.
Елена замерла с вешалкой в руке. Унижение достигло той точки, за которой начинается либо истерика, либо абсолютное, ледяное спокойствие. Виктор требовал, чтобы она ползала на коленях, собирая осколки и жир, пока они будут сидеть и обсуждать её ничтожность, а потом еще и прислуживала им.
— Я устала, Виктор, — тихо сказала она. — Я пришла с работы, я готовила, я ходила его искать. Пусть он поест бутерброды.
— Какие к черту бутерброды?! — Виктор подскочил к ней и вырвал плащ из рук, швырнув его на пуфик. — Ты наказана, Лена! Ты провинилась! Ты обидела гостя, ты наврала про кражу! Теперь искупай вину. Марш на кухню! И пока не приготовишь стейки с картошкой, спать не ляжешь. А мы с Никитой пока футбол посмотрим. Парню надо успокоиться.
Никита стоял за спиной дяди и ухмылялся, глядя на Елену с нескрываемым торжеством. В его глазах читалось: «Ну что, получила? Знай своё место».
— Давай, теть Лен, — поддакнул он. — Я бы, кстати, макароны по-флотски навернул. Сделай, а? Дядя Витя любит.
Виктор одобрительно хмыкнул, положил тяжелую руку на плечо племянника и повел его в гостиную, где стоял огромный телевизор.
— Пошли, Никитос. Пусть баба шуршит. Ей полезно, дурь из головы выйдет. Расскажешь, как там с поступлением дела, а то мы из-за этих истерик толком не поговорили.
Елена осталась одна в коридоре. Она слышала, как они уселись на диван, как Виктор громко включил телевизор, как открылась банка пива. Они вычеркнули её из списка живых людей, переведя в разряд бытовой техники.
Она медленно прошла на кухню. Под ногами хрустели осколки. Лужа борща начала подсыхать, становясь липкой и бурой, как старая кровь. Елена смотрела на этот хаос и чувствовала, как внутри неё, где-то очень глубоко, начинает подниматься темная, горячая волна. Это была уже не обида. Это была ненависть. Чистая, дистиллированная ненависть, которая дает силы сжигать мосты.
Она не стала плакать. Она взяла тряпку. Она уберет. Она приготовит этот чертов ужин. Она сделает всё, что они хотят. Но это будет последний ужин, который она для них готовит.
Елена включила воду, заглушая звуки футбольного матча из гостиной, и достала из морозилки кусок мяса. Её движения были четкими, механическими. В голове зрел план. Если они хотят войны — они её получат. Но не такую, где кричат и бьют посуду. А такую, где пленных не берут.
Стейки шкворчали на сковороде, разбрызгивая раскаленное масло, но Елена не чувствовала жара. Её руки двигались автоматически: перевернуть мясо, посолить, нарезать овощи. Она напоминала робота с одной-единственной программой — накормить захватчиков, чтобы выиграть время. В гостиной, за стеной, гремел телевизор, периодически заглушаемый пьяным смехом Виктора и поддакиванием Никиты. Этот смех резал слух сильнее, чем звук разбивающейся посуды час назад.
Когда она внесла в комнату большое блюдо с мясом и дымящейся картошкой, мужчины даже не прервали разговор. Они сидели развалившись на диване, окруженные пустыми банками из-под пива. Никита закинул ноги в кроссовках прямо на журнальный столик — тот самый, который Елена полировала каждое воскресенье. Грязь с подошвы сыпалась на глянцевую поверхность, но Виктор, помешанный на чистоте, сейчас этого словно не замечал.
— О, жратва прибыла! — гоготнул Никита, не убирая ног. — А то у меня от голода уже живот к спине прилип. Долго возишься, теть Лен. Сервис на троечку.
Елена с грохотом опустила блюдо на стол, едва не задев его кроссовки.
— Ешьте, — коротко бросила она, чувствуя, как внутри натягивается струна, готовая лопнуть и снести всё на своем пути.
Виктор потянулся к мясу, подцепил самый большой кусок вилкой и сразу отправил его в рот, чавкая. Жир потек по его подбородку.
— Вот, учись, студент, — прожевав, наставительно произнес он. — Бабу надо воспитывать. Построжишь её немного — и вот тебе стейки, и тишина, и уважение. А будешь с ними сюсюкаться — на шею сядут и ножки свесят.
Никита набил рот картошкой, согласно кивая. Его наглые глаза скользили по Елене с откровенной насмешкой. Он чувствовал себя здесь хозяином, любимчиком султана, которому дозволено всё.
— Вкусно, дядь Вить, — промямлил он с набитым ртом. — Но знаешь… чего-то не хватает. Душа не на месте. Этот стресс меня прям изнутри грызет. Тетка меня так напугала своей истерикой, что аж руки трясутся. Выпить бы чего покрепче, да прокатиться с ветерком, проветрить мозги. А то в четырех стенах давит.
Виктор нахмурился, изображая глубокую озабоченность состоянием «ребенка».
— Стресс — это плохо, — важно кивнул он, отпивая пиво. — Парню в твоем возрасте нельзя нервничать. Тестостерон застаивается. Тебе надо развеяться, почувствовать свободу.
— Да как тут развеешься? — Никита картинно вздохнул, ковыряя вилкой в тарелке. — Пешком, что ли, круги наматывать по району? Я ж не бомж. Была б тачка… Эх, жаль, я свою в деревне оставил.
Елена замерла у двери. Она поняла, к чему идет этот разговор, еще до того, как Виктор повернул голову в сторону комода в прихожей. Там, на крючке, висела связка ключей с брелоком в виде серебряной кошки. Ключи от её «Мазды». Её любимой машины, которую она купила на свои премии, на которой не было ни царапины, в которой она не разрешала даже курить.
— А зачем пешком? — Виктор расплылся в пьяной, широкой улыбке. — Мы же семья. У нас всё общее.
Он тяжело поднялся с дивана, качнувшись, и направился в прихожую. Елена метнулась наперерез, загораживая собой комод.
— Нет, — твердо сказала она. Голос её дрожал, но не от страха, а от бешенства. — Даже не думай. Он не сядет за руль моей машины. У него нет страховки, он пьян, и он не умеет водить по городу.
— Отойди, — спокойно сказал Виктор, но в его глазах зажегся нехороший огонек. — Машина куплена в браке. Значит, она моя так же, как и твоя. А Никита — мой гость.
— Это моя машина, Виктор! Я плачу за неё кредит, я её обслуживаю! — Елена вцепилась руками в косяк, преграждая путь. — Дай ему денег на такси, если хочешь. Но ключи я не дам.
— Ты не дашь? — Виктор рассмеялся, но смех этот был похож на лай. — Ты кто такая, чтобы мне что-то не давать в моем доме? Я сказал — парень поедет кататься. Ему надо успокоиться после того, как ты его унизила.
Никита вышел в коридор, жуя зубочистку. Он встал за спиной дяди, наблюдая за сценой с интересом зрителя в цирке.
— Дядь Вить, да ладно, не надо, — лицемерно протянул он. — Видишь, тетка удавится за свою жестянку. Ей железо дороже родни. Я пешком пойду, мне не привыкать быть униженным.
Это была последняя капля. Виктор взревел. Он схватил Елену за предплечья. Его пальцы, как стальные тиски, впились в её тело, причиняя резкую боль. Рывок был таким сильным, что Елена отлетела к противоположной стене, больно ударившись лопатками. Из глаз брызнули слезы, но она не закричала.
— Не смей мне указывать! — прорычал Виктор, срывая ключи с крючка. — Жаба душит?! Для племянника жалко?!
Елена попыталась броситься обратно, выхватить ключи, но Виктор выставил вперед тяжелую ладонь, уперев её ей в грудь и с силой оттолкнув назад. Она едва устояла на ногах, хватаясь за вешалку с одеждой.
— Сидеть! — рявкнул он на неё, как на собаку. — Еще раз дернешься — свяжу.
Он повернулся к племяннику и, широко улыбаясь, протянул ему связку ключей. Брелок в виде кошки звякнул, словно прощаясь.
— Держи, Никитос. Катайся, тебе нужно снять стресс. Машина заправлена, эта стерва вчера полный бак залила. Бери девок, музыку погромче — и вперед. Ты молодой, жизнь одна. Пусть знает, что мы не жлобы.
Никита подхватил ключи, подбросил их в воздухе и ловко поймал. Его лицо сияло триумфом.
— Спасибо, дядь Вить! Ты настоящий мужик, не то что некоторые, — он бросил презрительный взгляд на Елену, которая стояла у стены, потирая ушибленное плечо. — Не бойся, теть Лен, я аккуратно. Ну, может, пару раз газану на светофоре. И покурю в салоне, чтоб твоими духами не воняло, а то слишком слащаво.
— Только попробуй, — прошипела Елена, но её голос потонул в громогласном смехе Виктора.
— Да делай что хочешь! — разрешил муж. — Хоть на крыше танцуй. Моя машина — мои правила.
Никита накинул куртку, сунул ноги в кроссовки и, насвистывая, вышел из квартиры. Дверь захлопнулась. Елена слышала, как он быстро сбегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Через минуту со двора донесся звук снимаемой с сигнализации машины, затем рев холодного двигателя, который безжалостно раскрутили до отсечки. Визг шин по асфальту возвестил о том, что Никита поехал «снимать стресс».
В прихожей повисла тишина. Виктор стоял, тяжело дыша, довольный собой. Он чувствовал себя вершителем судеб, справедливым судьей, который наказал жадную жену и наградил бедную сироту.
— Что, съела? — спросил он, глядя на Елену мутным взглядом. — Будешь знать, как рот открывать. Иди теперь посуду мой, пока я добрый. И чтобы ни звука. Я спать хочу.
Он развернулся и побрел в спальню, на ходу стягивая с себя футболку.
Елена осталась стоять в полумраке коридора. Плечо, за которое хватал муж, горело огнем — там точно останутся синяки. Но эта физическая боль была ничтожна по сравнению с тем ледяным спокойствием, которое вдруг накрыло её с головой. Больше не было страха. Не было жалости. Не было надежды, что всё наладится. Маски были сброшены. Виктор не просто перешел черту — он её уничтожил. Он отдал её личное, её безопасность, её труд в руки вандала, чтобы потешить своё самолюбие.
Она медленно прошла на кухню. Посмотрела на грязные тарелки, на остатки мяса, на пустые пивные банки. Взгляд её упал на тяжелый металлический молоток для отбивания мяса, лежащий у раковины. Она взяла его в руку. Он был приятно тяжелым, холодным, с острыми зубцами на одной стороне.
— Спать хочешь? — прошептала она в пустоту. — Спи, Витя. Спи крепко.
Ей больше не нужно было искать племянника. Ей не нужно было спорить. Время слов закончилось. Настало время действий. И в отличие от Виктора, она не собиралась устраивать показуху. Она собиралась уничтожить их мир так же методично, как они уничтожили её самоуважение.
Елена стояла в темном коридоре, взвешивая в руке металлический молоток для мяса. Он был приятно тяжелым, с рифленой поверхностью, предназначенной для того, чтобы превращать жесткие волокна в мягкую отбивную. Из спальни доносился мощный храп Виктора — звук человека, уверенного в своей безнаказанности и полной власти над территорией. Он спал, полагая, что сломал жену, что она сейчас тихо плачет в ванной или драит кухню, смирившись с ролью прислуги.
Елена не плакала. В её голове была кристальная ясность, холодная и острая, как осколок зеркала. Она прошла в гостиную. Здесь пахло застарелым потом и пивом. На стене висела гордость Виктора — огромная плазменная панель последней модели, купленная им в кредит, который они выплачивали из общего бюджета, отказывая себе в отпуске. Черный экран слабо отсвечивал уличные фонари.
— У нас всё общее, Витя, — прошептала Елена, и её губы тронула страшная улыбка. — Значит, и боль у нас будет общая.
Она размахнулась. Движение было плавным, выверенным, как у профессионального теннисиста. Тяжелый молоток врезался в центр экрана с глухим, влажным звуком. Паутина трещин мгновенно разбежалась по черному глянцу, искажая отражение комнаты. Удар. Еще удар. Жидкие кристаллы потекли, смешиваясь с осколками пластика. Елена била методично, без истерики, превращая дорогую технику в груду бесполезного мусора.
Закончив с телевизором, она повернулась к компьютерному столу. Системный блок с прозрачной стенкой и неоновой подсветкой гудел в спящем режиме. Виктор любил этот компьютер больше, чем жену. Он сдувал с него пылинки, тратил на апгрейд суммы, сопоставимые с её зарплатой.
Молоток опустился на боковую панель. Каленое стекло брызнуло во все стороны мелкой крошкой. Следующий удар пришелся внутрь — по видеокарте, по материнской плате, вырывая кулеры и ломая микросхемы. Скрежет металла и хруст текстолита звучали для Елены как музыка освобождения.
— Что за грохот?! — раздался хриплый вопль из спальни.
В дверном проеме появился Виктор. Он был в одних трусах, заспанный, с опухшим лицом. Его глаза расширились, когда он увидел, что происходит. Он застыл, не в силах поверить в реальность картинки: его покорная жена стоит посреди руин его любимой гостиной с молотком в руке, а вокруг валяются останки его цифровой жизни.
— Ты… ты что натворила, сука?! — взвизгнул он, бросаясь к ней, но тут же поскользнулся на осколках стекла и едва удержал равновесие.
— Снимаю стресс, Витя, — спокойно ответила Елена, не опуская молотка. — Ты же сам сказал: если хочется, можно всё крушить. У нас же семья. Я решила, что мне тоже нужно выпустить пар.
— Ты убила мой комп! Ты разбила телек! — Виктор схватился за голову, его лицо посерело. — Это же двести тысяч! Ты больная! Я тебя придушу!
Он сделал шаг вперед, но Елена резко подняла молоток, направив его зубчатую сторону прямо в переносицу мужа. В её глазах не было страха, только ледяная решимость, от которой у Виктора перехватило дыхание. Он остановился. Животный инстинкт подсказал ему, что эта женщина сейчас ударит. И ударит не для того, чтобы напугать.
— Попробуй, — тихо сказала она. — Только сделай шаг. И я превращу твое лицо в отбивную, как ты превратил в помойку мою жизнь.
В этот момент входная дверь распахнулась. На пороге возник Никита. Вид у него был жалкий и растерянный. Дорогая куртка была расстегнута, лицо бледное, руки тряслись. Он вошел в квартиру, даже не заметив погрома в гостиной — он был слишком поглощен собственной бедой.
— Дядь Вить… — начал он дрожащим голосом. — Там это… короче… я не виноват, они сами вылетели…
— Что?! — Виктор перевел безумный взгляд с жены на племянника.
— Машина… — Никита сглотнул, пятясь к стене. — Я в столб въехал. Там морды нет. Подушки стрельнули. И колесо оторвало. Но я не виноват! Там гололед!
Повисла тишина. Звенящая, плотная, как вата. Елена опустила молоток и рассмеялась. Это был не истерический смех, а смех человека, который наконец-то увидел, как карма настигает своих должников в прямом эфире.
Виктор замер. Он смотрел то на разбитый телевизор, то на побледневшего племянника, который только что уничтожил единственное ценное имущество, остававшееся целым. Его лицо начало наливаться той самой багровой краской, которая час назад предназначалась Елене.
— Машину разбил? — прохрипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Мою машину?
— Твою машину, Витя, — с наслаждением поправила Елена. — Ты же сказал, что она общая. И что парень должен покататься. Вот он и покатался. Нравится?
— Ты дал ключи! Ты сказал — катайся! — заверещал Никита, чувствуя, что земля уходит из-под ног. — Ты сам разрешил!
— Я тебя убью, щенок! — взревел Виктор, забыв про жену и молоток. Он бросился на племянника, сбивая его с ног. Они покатились по полу прихожей, прямо по грязным следам, оставленным ранее.
Елена наблюдала за этой сценой с абсолютным равнодушием. Два самца, два «родных по крови» человека, грызли друг друга в грязи среди осколков их никчемных амбиций. Виктор молотил «любимого племянника» кулаками, Никита визжал и пытался закрыться руками, выкрикивая проклятия.
— Ты мне всю жизнь испортил! Ворюга! Урод! — орал Виктор, вымещая на парне всю злость за разбитый телевизор, за компьютер, за собственную глупость.
Елена подошла к бару, который чудом уцелел в первой волне разрушения. Взяла бутылку дорогого виски, который Виктор берег на Новый год. Открыла пробку. Запах солода смешался с запахом пота и крови.
Она подошла к дерущимся родственникам и, не говоря ни слова, вылила содержимое бутылки им на головы. Янтарная жидкость потекла по волосам Виктора, по куртке Никиты, заливая им глаза и рты.
Мужчины замерли, ошарашенные, хватая ртом воздух. Виктор поднял голову, с которой капал алкоголь.
— Вон, — сказала Елена. Голос её был тихим, но в нем звучал лязг тюремного засова. — Оба. Вон из моей квартиры.
— Ты спятила? — просипел Виктор, вытирая виски с глаз. — Это мой дом!
— Это квартира моей матери, Витя, — напомнила она факт, о котором он предпочитал не вспоминать последние годы. — Ты здесь прописан, но собственник — я. У тебя есть пять минут, чтобы собрать свои трусы и выместись вместе со своим драгоценным племянником. Или я возьму этот молоток и закончу начатое, но уже не на технике.
Она ударила молотком по стене рядом с ними, выбивая кусок штукатурки. Звук был хлестким и убедительным.
— Но машина… она разбита… — проскулил Никита, размазывая сопли по лицу.
— Это ваши проблемы, мальчики. Вы же семья, вы же кровь, — Елена брезгливо перешагнула через них и открыла входную дверь настежь. — Разбирайтесь с ГИБДД, с кредитами, с разбитыми мордами. Сами. Без меня.
Виктор поднялся, шатаясь. Он посмотрел на жену, потом на разгромленную квартиру, потом на племянника, который жался в углу. В его глазах было понимание краха. Он не просто потерял вещи. Он потерял власть. И он знал, что Елена не блефует. Женщина, которая только что хладнокровно разбила его мир молотком, не остановится.
— Ты пожалеешь, — буркнул он, но в голосе не было угрозы, только жалкая обида побитой собаки. Он схватил с вешалки куртку и толкнул Никиту к выходу. — Вали отсюда, дебил.
— Но мне некуда идти! — взвыл Никита.
— Мне плевать! — рявкнул Виктор, выталкивая его на лестничную клетку. — Из-за тебя я всего лишился!
Они вывалились в подъезд, продолжая орать друг на друга, обвиняя во всех смертных грехах. Елена смотрела им вслед ровно секунду, а затем с силой захлопнула дверь.
Щелкнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и треском остывающего пластика разбитого телевизора. Елена сползла спиной по двери на пол. Вокруг был хаос, разруха, битое стекло и лужи алкоголя. Но впервые за десять лет в этом хаосе ей дышалось невероятно легко. Она сидела среди руин своей прошлой жизни, сжимая в руке молоток, и чувствовала, как с каждым ударом сердца к ней возвращается самое главное, что они пытались у неё украсть — самоуважение…
