— Зачем ты притащил этот старый хлам?! Я сказала: никакого бабушкиного ковра в нашей гостиной! У нас современный ремонт! Мне плевать, что это память предков, здесь не музей старья! Убирай это немедленно! — негодовала жена, когда муж и его отец затащили в квартиру пыльный, поеденный молью ковер, который вонял на весь дом.
Эля стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и с ужасом наблюдала, как в её идеально выверенное пространство вторгается нечто чужеродное, грязное и бесконечно уродливое. Руслан, покрасневший от натуги, пятился задом, держа тяжелый рулон, обмотанный бечевкой. С другой стороны, тяжело дыша и командуя парадом, наступал Борис Игнатьевич. Свёкор был одет в растянутую дачную олимпийку, а на его лысине блестели капельки пота.
— Давай, Русланчик, давай, не царапай косяк! — хрипел Борис Игнатьевич, игнорируя крики невестки. — Левее бери, левее! Вон, смотри, угол зацепишь! Тяжелый, зараза, натуральная шерсть, не то что ваша синтетика китайская.
Огромная, пыльная труба, некогда бывшая гордостью советской легкой промышленности, с глухим стуком ударилась о светлый ламинат. В воздухе, подсвеченном лучами заходящего солнца, тут же заплясала густая взвесь пыли. Запахло старостью, затхлым шкафом и тем едким, тошнотворным душком нафталина, который невозможно вывести ни одной химчисткой. Этот запах моментально перебил тонкий аромат диффузора с нотками бергамота, который Эля выбирала два часа в специализированном магазине.
— Вы меня вообще слышите? — голос Эли стал ниже, в нем появились металлические нотки. — Руслан, я, кажется, на русском языке объясняла. Мы обсуждали это вчера. Мы обсуждали это неделю назад. Никаких ковров.
Руслан выпрямился, вытирая потные ладони о джинсы. Он виновато посмотрел на жену, потом перевел взгляд на отца, и в его глазах привычно заметалась растерянность человека, который хочет угодить всем, но в итоге только раздражает.
— Эля, ну папа настоял… — промямлил он. — Жалко же выбрасывать. Это ручная работа, почти антиквариат. Он на даче лежал свернутый, там сыро, испортится вещь. А у нас сухо, тепло. Повисит, никому не помешает.
— Повисит? — Эля шагнула вперед, брезгливо глядя на серый от времени край изделия, торчащий из рулона. — Ты серьезно думаешь, что я позволю повесить этот пылесборник на стену? На эту стену?
Она указала на идеально ровную, окрашенную в сложный оттенок «скандинавский серый» поверхность, которая была центральным элементом их гостиной. Эля лично колеровала краску, добиваясь нужного тона, чтобы он гармонировал с минималистичной мебелью.
Борис Игнатьевич, отдышавшись, наконец соизволил обратить внимание на хозяйку дома. Он окинул комнату критическим взглядом, задержавшись на пустых стенах и лаконичном диване.
— Ой, да что ты заладила: «ремонт, ремонт», — махнул он рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Скукотища у вас, Элеонора, а не ремонт. Как в операционной. Холодно, пусто. Глазу зацепиться не за что. А ковер — это уют. Это, понимаешь, душа дома. Он звукоизоляцию дает, тепло держит. Раньше люди понимали толк в вещах, не то что нынешнее поколение. Всё одноразовое, всё пластмассовое.
Он подошел к лежащему монстру и любовно похлопал его по боку. Из ковра вылетело новое облачко пыли.
— Ты посмотри, какая плотность! — восхищенно произнес свёкор. — В нем весу килограмм тридцать, не меньше. Сейчас развернем, дадим отлежаться чуток, ворс расправится, заиграет красками. Бордовый с золотом! Роскошь!
— Борис Игнатьевич, — Эля говорила тихо, но четко, чеканя каждое слово. — В этой квартире живу я. И я решаю, что здесь будет создавать уют, а что отправится на свалку. Забирайте это и уносите. Прямо сейчас. Пока вы мне пол не исцарапали этой грязью.
Свёкор нахмурился. Его добродушный тон моментально сменился на менторский, привычный ему тон бывшего начальника цеха.
— Ты, милочка, не кипятись. Руслан тоже здесь живет, между прочим. И это подарок от чистого сердца. Мы его через весь город на багажнике везли, корячились, на пятый этаж без лифта перли. А ты нос воротишь. Нехорошо. Не по-людски это.
Руслан, чувствуя, как сгущается напряжение, попытался вклиниться:
— Эль, ну правда, пусть полежит пару дней? Папа устал, мы устали. Куда мы его сейчас потащим? Вечер уже. Пусть полежит, а потом… потом решим.
Эля посмотрела на мужа. Она видела, как он избегает встречаться с ней глазами, как сутулится под тяжелым взглядом отца. «Потом решим» на языке Руслана означало «он останется здесь навсегда, потому что я боюсь сказать папе «нет»».
— Никаких «потом», — отрезала она. — Я не собираюсь дышать этой дрянью ни минуты. У вас есть машина. Грузите и увозите. На дачу, в гараж, на помойку — мне все равно.
— Ишь ты, какая цаца, — процедил Борис Игнатьевич, и лицо его начало наливаться нездоровым багрянцем. — Дышать ей нечем. А мы всю жизнь жили, и ничего, здоровее вас были. Руслан, тащи стремянку и дрель. Не слушай ты эти капризы. Женщина пошумит и успокоится, а вещь в доме останется. Вешать будем. Прямо сейчас.
Он демонстративно отвернулся от Эли и начал развязывать бечевку, стягивающую ковер. Грязная веревка упала на чистый пол. Эля почувствовала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать ледяная ярость. Это было уже не просто нарушение эстетики. Это было прямое вторжение. Грубое, беспардонное изнасилование её личного пространства.
Она молча наблюдала, как Руслан, бросив на неё виноватый, но упрямый взгляд, покорно поплелся в кладовку за инструментом. Щелчок замка ящика с инструментами прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Значит, вешать будем? — переспросила Эля в пустоту, так как мужчины уже были заняты делом: Борис Игнатьевич ногой раскатывал край ковра, обнажая уродливый, потемневший от времени орнамент.
— Будем, будем, — буркнул свёкор, не оборачиваясь. — Центр отмерь, Руслан. Чтоб симметрия была.
Эля медленно выдохнула. Она поняла, что слова здесь больше не имеют веса. Нужны действия. Такие же грубые и понятные, как этот пыльный рулон шерсти посреди её гостиной.
Тяжелый, пахнущий вековой тоской рулон с глухим, влажным шлепком окончательно распластался по полу. Ковер занял почти половину свободной площади гостиной, перекрыв собой изящный геометрический узор дорогого паркета. Это было похоже на то, как если бы посреди стерильной операционной вдруг вывалили кучу гнилой листвы. Из недр ворса, потревоженного грубыми движениями, вырвалось новое, еще более густое облако серой взвеси. Пылинки, подсвеченные диодными лампами люстры, заплясали в воздухе, медленно оседая на белоснежную консоль под телевизором, на стеклянный журнальный столик, на подлокотники бежевого дивана.
Эля стояла неподвижно, чувствуя, как этот запах — смесь старого пота, пыли и дешевого табака, которым, казалось, пропиталась сама основа изделия, — забивает ноздри, оседает на языке горьким привкусом. Она смотрела на узор. Это было чудовищно. Агрессивное сочетание грязно-бордового, болотного и выцветшего желтого цветов складывалось в психоделические ромбы и завитушки. В нескольких местах зияли откровенные проплешины — следы пиршества моли, которая, видимо, питалась этой «натуральной шерстью» последние лет тридцать.
— Вот! — торжествующе выдохнул Борис Игнатьевич, уперев руки в бока и с любовью глядя на это убожество. — Ну красота же! Сейчас он расправится, складки уйдут. Ворс поднимется! Ты посмотри, Руслан, как сразу комната заиграла. Появился вес, основательность! А то было как в аквариуме — пусто, звонко, неуютно.
Он прошелся по ковру в своих уличных ботинках, оставляя на ворсе грязные следы, которые тут же сливались с общим грязным фоном узора.
— Пап, а вот тут дырка, — неуверенно заметил Руслан, указывая на лысое пятно размером с блюдце ближе к краю.
— Не дырка, а благородная потертость! — тут же парировал отец, наклоняясь и слюнявя палец, чтобы потереть пятно, словно это могло помочь зарастить шерсть обратно. — Это винтаж, сынок. Сейчас за такие вещи дизайнеры бешеные деньги просят. Мы его той стороной к углу повесим, за шторой видно не будет. Главное — центр! Центр сохранился идеально. Смотри, какая розетка!
Борис Игнатьевич выпрямился и обвел взглядом гостиную, скривив губы в презрительной усмешке.
— Вообще, Элеонора, давно хотел сказать. У вас тут не жилье, а офис какой-то. Мертвечина. Стены серые, пол серый, мебель белая. Глаза устают от этой белизны. Как в больничной палате для душевнобольных. Нормальному человеку нужны цвета, нужна фактура! Вот ковер — это жизнь. Это история семьи. Дед твой, Руслан, за ним в очереди стоял полгода, отмечался ходил. А вы нос воротите. Неблагодарные.
Руслан уже вернулся из кладовки с перфоратором в руках. Вид у него был решительный, но взгляд бегал. Он старался смотреть на стену, на ковер, на отца — куда угодно, только не на жену. Он разматывал удлинитель, и черная змея провода поползла по светлому полу, подбираясь к розетке.
— Эль, ну правда, — пробормотал он, вставляя вилку в сеть. — Папа дело говорит. Звукоизоляция будет лучше. Соседей сбоку слышно иногда, а ковер заглушит. Повисит годик, потом снимем, если совсем не понравится. Что ты трагедию устраиваешь на ровном месте?
Эля молчала. Она смотрела, как муж, человек, с которым она выбирала каждый оттенок краски, каждую подушку, каждое бра, сейчас собственноручно собирается изуродовать их общий дом. Она видела, как он примеряется к стене, постукивая костяшками пальцев, чтобы найти место, где нет проводки.
— Выше бери, Руслан! — командовал Борис Игнатьевич, тыча пальцем в безупречную гладь стены. — Вот здесь сверли. Дюбеля на восьмерку взял? Надо на совесть крепить, вещь тяжелая, не дай бог на голову рухнет.
— Взял, пап, взял, — отозвался Руслан, прижимая нос перфоратора к стене.
Жужжащий звук инструмента, пока еще работающего вхолостую, прорезал тишину. Этот звук стал последней каплей. Эля поняла: они её не слышат. Для них её мнение — это просто женский каприз, фоновый шум, который можно игнорировать ради «мужских решений» и «уважения к старшим». Руслан не защищает их границы, он ломает их в угоду отцу, который привык продавливать всех вокруг своей волей и своим дурным вкусом.
Слова закончились. Аргументы иссякли. Кричать, топать ногами, вставать грудью перед стеной — это было бы унизительно и, скорее всего, бесполезно. Борис Игнатьевич просто отодвинул бы её своим грузным телом, как тумбочку, приговаривая что-нибудь о нервных бабах.
Эля медленно развернулась и пошла на кухню.
— Вот и правильно! — донеслось ей в спину довольное восклицание свёкра. — Иди, чайку нам сообрази. И бутербродов нарежь, проголодались мы с этой погрузкой. Дело мужское, пыльное, нечего тебе тут дышать. Мы сейчас быстренько всё оформим, сама потом спасибо скажешь за уют!
Эля вошла в кухню. Здесь было тихо и чисто. Белые фасады гарнитура блестели, на столешнице из искусственного камня не было ни крошки. Она подошла к винному шкафу. Рука привычно легла на прохладную дверцу.
Она достала бутылку красного сухого. Хорошее вино, выдержанное, плотное, с насыщенным рубиновым цветом. Она покупала его к годовщине, которая должна была быть через неделю. Эля взяла штопор. Движения её были плавными, почти автоматическими. Вкрутить спираль, нажать на рычаги, услышать мягкий хлопок пробки.
Она не стала искать бокалы. Просто взяла открытую бутылку за горлышко. Стекло приятно холодило ладонь. В голове была звенящая ясность, никакой истерики, только холодный, расчетливый план действий.
— Руслан, дай я подержу, а ты намечай! — орал из гостиной Борис Игнатьевич, перекрикивая звук приставленного к стене перфоратора. — Да не тряси ты, ровно держи! Уровень есть? Какой на глаз, тащи уровень!
Эля вернулась в гостиную. Мужчины были так увлечены процессом разрушения стены, что даже не обернулись. Руслан стоял на стремянке с карандашом в зубах, Борис Игнатьевич снизу поддерживал его за ногу, задрав голову вверх. На полу, раскинувшись во всем своем уродстве, лежал ковер. Его «роскошный» бордовый центр с лысыми пятнами смотрел на Элю, как открытая рана.
Она подошла вплотную к краю ковра. Вдохнула затхлый запах, который теперь навсегда въелся в её шторы и обои. И спокойно, без резких движений, наклонила бутылку.
Густая, темно-бордовая струя ударила в самый центр пыльного орнамента, прямо в ту самую «роскошную» розетку, которой так гордился Борис Игнатьевич. Жидкость с тихим бульканьем впитывалась в сухую, истосковавшуюся по влаге шерсть моментально, словно песок в пустыне поглощает редкий дождь. Темное пятно расползалось на глазах, пожирая выцветшие желтые узоры, превращая их в грязное, бурое месиво.
Первые несколько секунд в комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь звуком льющегося вина. Казалось, даже время остановилось, шокированное таким святотатством. Эля не торопилась. Она методично, круговыми движениями, поливала «семейную реликвию», стараясь охватить как можно большую площадь. Терпкий, богатый аромат винограда смешался с вонью мокрой псины и нафталина, создавая в воздухе тошнотворный коктейль разрушения.
— Ты… ты что творишь?! — первым опомнился Борис Игнатьевич. Его голос сорвался на фальцет, похожий на визг тормозов.
Он бросился к ковру, упал на колени, не заботясь о своих брюках, и попытался схватить край, чтобы отдернуть его от струи, но было уже поздно. Эля, не меняя выражения лица, шагнула в сторону, продолжая свое дело. Теперь вино лилось на край, где были те самые «благородные потертости».
— Ой, какая жалость, — произнесла она с ледяной, мертвой улыбкой, в которой не было ни капли сожаления. — Рука дрогнула. Теперь точно придется выкинуть. Какая досада, Борис Игнатьевич, правда? Влажная среда, грибок, плесень… В квартире такое держать санитарные нормы не позволяют.
Руслан на стремянке замер с открытым ртом. Перфоратор выскользнул из его ослабевших пальцев, повис на страховочном ремне и с грохотом ударился о железную ступеньку лестницы. Этот звук вывел мужа из ступора. Он посмотрел вниз, на багровое болото, в которое превратился центр комнаты, потом на отца, который ползал по полу, пытаясь рукавом олимпийки промокнуть лужу, только размазывая грязь еще сильнее.
— Ты с ума сошла? — прохрипел Руслан, скатываясь со стремянки. Его лицо перекосило от бешенства. — Это шерсть! Это память! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Ты пьяная, что ли?!
Он подлетел к жене, вырывая пустую бутылку из её рук. Стекло звякнуло, ударившись о его обручальное кольцо. Эля разжала пальцы, позволяя ему забрать бесполезную тару. Бутылка с грохотом покатилась по паркету, оставляя за собой последние красные капли, похожие на кровь.
— Я абсолютно трезва, дорогой, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в переносицу. — Я просто делаю уборку. Вы принесли мусор, я его утилизирую. Ускоряю процесс, так сказать.
— Стерва! — взревел Борис Игнатьевич, поднимаясь с колен. Его руки были красными от вина и грязными от вековой пыли. Лицо пошло пятнами, жилка на виске пульсировала так, что казалось, сейчас лопнет. — Вандалка! Идиотка городская! Да я этот ковер… да мы его… Руслан, ты видишь, что она наделала?! Она же специально! Она же нам в душу наплевала!
— Вижу, пап, вижу! — Руслан тяжело дышал, его грудь ходила ходуном.
В нем боролись два чувства: привычный страх перед отцом и дикая злость на женщину, которая посмела бунтовать. Он привык, что Эля может поворчать, подуться, но в итоге всегда уступает, «сохраняя мир в семье». А сейчас она не просто не уступила, она объявила войну. И сделала это с таким высокомерием, что у него потемнело в глазах.
— Ты сейчас же возьмешь тряпку и будешь это оттирать, — процедил он сквозь зубы, делая шаг к ней. — Пока не станет чисто. Слышишь?
— И не подумаю, — Эля даже не шелохнулась. — Я предупреждала. Я просила по-человечески. Вы не услышали. Теперь это ваша проблема. Мокрый, вонючий ковер — это исключительно ваша проблема.
Руслан, потеряв остатки самоконтроля от её спокойствия, замахнулся. Это был рефлекс, животное желание подавить, запугать, заставить подчиниться силой, раз слова не работают. Его ладонь взлетела вверх для пощечины.
Эля не зажмурилась. Она не отшатнулась и не закрыла лицо руками, как сделала бы жертва. Она резко, с неожиданной для самой себя силой, перехватила его запястье в воздухе. Её пальцы впились в его руку, ногти больно надавили на кожу.
Они замерли так — муж с поднятой рукой и жена, удерживающая этот удар. В комнате повисла тяжелая, наэлектризованная тишина, в которой было слышно только сиплое дыхание Бориса Игнатьевича.
— Только попробуй, — прошептала Эля. Её голос был тихим, но в нем звучала такая угроза, такая сталь, что Руслан невольно опешил. — Если ты меня сейчас ударишь, Руслан, ты уничтожишь не брак. Ты уничтожишь себя. Потому что я тебя раздавлю.
Она с силой отшвырнула его руку. Руслан по инерции сделал шаг назад, наступив пяткой на мокрый край ковра. Чавкающий звук прозвучал омерзительно громко.
— Ты жалок, — продолжила Эля, и каждое её слово было как пощечина, которой он так и не нанес. — Посмотри на себя. Тебе тридцать пять лет, а ты до сих пор боишься папочку расстроить. Ты тащишь в наш дом гниль и грязь, потому что у тебя нет хребта, чтобы сказать «нет». Ты не мужчина, Руслан. Ты просто обслуживающий персонал для комплексов своего отца.
— Замолчи! — крикнул он, но в голосе уже не было прежней ярости, только растерянность и обида.
— Не замолчу, — Эля обвела взглядом разгромленную гостиную. — Этот ковер — отличный символ твоей жизни. Старый, пыльный и никому не нужный, кроме твоего папы. И теперь он еще и испорчен.
Борис Игнатьевич, тяжело опираясь о стену, схватился за сердце. Но Эля видела — это не приступ, это спектакль. Он просто не знал, как реагировать на то, что кто-то посмел дать отпор их семейному клану.
— Собирайтесь, — сказала она. — Оба. У вас есть пять минут, чтобы убрать этот мокрый хлам из моей квартиры. Иначе я вызываю грузчиков, и они выкинут его в мусорный бак во дворе. А потом я сменю замки.
— Ты меня выгоняешь? — Руслан смотрел на неё широко раскрытыми глазами, словно не веря ушам. — Из-за ковра?
— Нет, Руслан. Ковер — это просто тряпка. Я выгоняю тебя из-за того, что ты выбрал быть сыном, а не мужем. Ты свой выбор сделал, когда взял в руки перфоратор. Теперь неси ответственность.
Она подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный вечерний воздух ворвался в комнату, но даже он не мог перебить запах скисшего вина и старой шерсти. Эля встала спиной к мужчинам, давая понять, что разговор окончен.
— Пять минут, — повторила она, глядя на огни ночного города. — Время пошло.
За спиной Эли послышалось тяжелое, натужное сопение и злое шарканье подошв. Никто не стал спорить. Угроза смены замков и перспектива реальной, а не театральной войны за имущество подействовала на мужчин отрезвляюще. Руслан, всё еще багровый от унижения, но уже сломленный, наклонился к ковру.
— Давай, пап, — буркнул он глухо. — Берем с того края.
Сворачивать мокрый, пропитанный вином ковер оказалось задачей куда более мерзкой, чем тащить его сухим. Ворс напитался влагой, став скользким и тяжелым, как утопленник. Когда Руслан с натугой завернул первый край, из недр рулона с чавкающим звуком выдавилась густая красно-коричневая жижа. Она потекла по рукам мужа, закапала на его светлые джинсы, оставляя пятна, похожие на засохшую кровь.
— Осторожнее! На брюки мне не лей! — визгливо рявкнул Борис Игнатьевич, брезгливо отстраняясь. — Господи, вонь-то какая… Уксусом несет, спиртягой. Испоганила вещь, ведьма. Просто взяла и испоганила.
Они сворачивали «наследие предков» неуклюже, рывками. Тяжелый рулон теперь весил, казалось, целую тонну. Вино продолжало сочиться из слоев, оставляя на идеальном ламинате липкий, грязный след, тянущийся через всю гостиную к выходу. Это была дорога позора, которую они прокладывали собственными руками.
Эля отошла от окна и наблюдала за процессом с выражением абсолютной брезгливости на лице. Она не чувствовала ни торжества, ни боли. Внутри было пусто и чисто, как в вымытой операционной после ампутации гангренозной конечности. Она смотрела на мужа, который пыхтел, обхватив скользкий рулон, и не узнавала в нем человека, с которым прожила пять лет. Перед ней был просто чужой, потный, жалкий мужчина, пахнущий перегаром из ковра и страхом перед отцом.
— Я тебе этого не прощу, — прохрипел Руслан, выпрямляясь и вытирая липкие ладони о футболку. Он посмотрел на жену исподлобья, зло и жалко одновременно. — Ты слышишь? Ты семью разрушила из-за тряпки.
— Не из-за тряпки, Руслан. А из-за того, что ты меня не слышал, — спокойно ответила Эля, прислонившись плечом к косяку двери. — Ты выбрал. Теперь неси свою ношу. В буквальном смысле.
— Да пошла ты! — сплюнул Борис Игнатьевич. — Поехали, сынок. Нечего тут с сумасшедшими разговаривать. Пусть сидит в своих белых стенах, как в склепе. Найдем мы тебе нормальную бабу, хозяйственную, которая стариков уважает, а не эту… стерлядь мороженую.
Они подхватили рулон с двух концов. Руслан пошатнулся — вес был запредельным. Ковер провис посередине мокрым брюхом, с которого продолжало капать. Они напоминали двух муравьев, тащущих мертвую гусеницу.
Путь до коридора сопровождался глухими ударами ковра об углы и стены. Борис Игнатьевич матерился вполголоса, проклиная узкие коридоры, современную планировку и день, когда его сын встретил Элю. Руслан молчал, лишь тяжело дышал, сжимая зубы до скрипа.
В прихожей они бросили рулон на пол, чтобы перевести дух и обуться. Грязная лужица тут же начала растекаться по плитке у входной двери. Руслан начал лихорадочно шарить по полке, сгребая ключи от машины, документы, какие-то мелочи. Он делал это суетливо, словно боялся, что Эля передумает и заставит его остаться, или, наоборот, что она сейчас вышвырнет его пинком.
— Ключи от квартиры оставь, — холодно произнесла Эля.
Руслан замер с ботинком в руке. На секунду в его глазах мелькнуло сомнение, но взгляд отца, уже стоявшего в дверях, подстегнул его. Он с грохотом швырнул связку ключей на тумбочку. Металл ударился о дерево, оставив вмятину.
— Подавись, — бросил он. — Я за вещами пришлю курьера. Ноги моей здесь больше не будет.
— Это лучшее, что ты можешь для меня сделать, — кивнула Эля.
Они снова подняли ковер. Свёкор пинком открыл входную дверь. Они вывалились на лестничную площадку, неуклюже маневрируя с длинной трубой. Ковер зацепил косяк, оставив на белом наличнике грязный бурый мазок.
— Дверь закрой с той стороны, — сказала Эля, не делая попытки помочь.
Руслан обернулся. В его взгляде читалась дикая смесь ненависти и ожидания. Он всё еще ждал, что она крикнет «стой», что начнется истерика, что будет сцена примирения. Но Эля стояла неподвижно, прямая и холодная, как статуя.
Дверь захлопнулась с тяжелым, плотным звуком. Щелчок замка прозвучал как финальная точка в предложении.
Эля осталась одна. Тишина в квартире была не звенящей, а плотной, ватной. Пахло сыростью и алкоголем. Она опустила глаза. Через всю гостиную, по её любимому светлому ламинату, тянулась уродливая дорожка из грязно-бордовых капель и разводов. У порога натекла приличная лужа.
Она не стала садиться на диван и обхватывать голову руками. Она не стала звонить подругам. Она пошла в ванную.
Достала ведро, набрала горячей воды, добавила туда агрессивное моющее средство с запахом хлорки и лимона. Надела резиновые перчатки. Взяла самую жесткую тряпку.
Эля вернулась в гостиную, опустилась на колени перед первой каплей вина у стены, где еще десять минут назад висела угроза её душевному спокойствию. Она начала тереть. Методично, жестко, с силой вдавливая тряпку в пол. Химозный запах хлорки ударил в нос, перебивая вонь старого ковра.
Она оттирала пятна одно за другим, двигаясь к выходу. С каждым движением руки, с каждым уничтоженным грязным следом она чувствовала, как пространство снова становится её собственностью. Она вымывала из своего дома не просто грязь. Она вымывала отсюда чужие амбиции, навязанное чувство вины, бесконечное терпение и самого Руслана.
Когда она добралась до входной двери и вытерла последнюю лужу на плитке, вода в ведре была мутно-бурой. Эля вылила эту грязь в унитаз и нажала на смыв. Вода с шумом унесла всё в канализацию.
Она сняла перчатки, вымыла руки и подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела усталая, но абсолютно спокойная женщина. Никаких слез. Никаких сожалений.
Эля вернулась в гостиную. Стена была пустой и чистой. Пол блестел. Воздух, проникающий из открытого окна, уже вытеснил запах нафталина. Она глубоко вдохнула ночную прохладу.
В кармане пиликнул телефон. Сообщение от Руслана: «Ты пожалеешь. Ты никому не нужна будешь с таким характером».
Эля прочитала, усмехнулась уголком губ и нажала кнопку «Заблокировать». Затем положила телефон на стол экраном вниз и пошла закрывать окно. Ей предстояло выспаться. Завтра нужно было вызывать мастера, чтобы зашпаклевать дырки в стене, которые успел просверлить её бывший муж…
