— Мам, ну скоро ещё? У меня варежка в снег упала, рука мёрзнет, — захныкал младший, Пашка, нетерпеливо дёргая Ирину за рукав пуховика.
— Потерпи, сейчас открою, ключи куда-то на самое дно сумки провалились, — выдохнула Ирина, пытаясь нащупать связку среди пакетов молока и замороженной курицы.
Подъезд встретил их привычным запахом сырости и чьей-то пригоревшей каши. Лампочка на площадке моргала, действуя на нервы, которые и так были натянуты, как высоковольтные провода после восьмичасовой смены и марафона по магазинам. В правой руке Ирина сжимала два тяжелых пакета — продукты на неделю, мандарины детям, бытовая химия. Левой она пыталась удержать за капюшон старшего, Артёма, который норовил пнуть грязную стену, и одновременно искала ключи. Плечо ныло, лямка сумки врезалась в тело через слой синтепона.
Наконец замок поддался с тяжелым скрежетом. Ирина толкнула дверь бедром, буквально вваливаясь в квартиру.
— Заходите быстро, не выпускайте тепло, — скомандовала она детям, ставя пакеты на грязный коврик.
В квартире было тихо. Слишком тихо для вечера пятницы, когда вся семья в сборе. Обычно в это время работал телевизор, шумела вода или гремели кастрюли, если Олег решал проявить инициативу и сварить пельмени. Но сегодня из глубины квартиры, из гостиной, доносился лишь странный, сухой шорох и легкое поскрипывание пенопласта.
Ирина стянула с себя шапку, чувствуя, как мокрые от снега волосы прилипли ко лбу.
— Олег! — крикнула она, помогая Пашке стянуть тугие зимние сапоги. — Мы пришли. Ты бы хоть встретил, пакеты неподъемные. Там картошка и порошок.
Ответа не последовало. Только шорох на секунду затих, а затем возобновился с удвоенной осторожностью.
Раздевшись и отправив детей мыть руки, Ирина подхватила пакеты и потащила их на кухню. Но проходя мимо гостиной, она замерла. Дверь была приоткрыта, и в щель падал яркий, направленный луч света. В комнате царил полумрак, горела только настольная лампа, выгнувшая свою гибкую шею над журнальным столиком.
Олег сидел к ней спиной, сгорбившись, словно ювелир над огранкой алмаза. Его широкая спина в домашней футболке была напряжена. Он действовал медленно, почти ритуально. В правой руке у него блеснул канцелярский нож — тот самый, с выдвижным лезвием, которым он обычно резал линолеум или вскрывал коробки с техникой.
Ирина подошла ближе, ступая по ламинату в одних носках. Муж её не слышал. Он был полностью поглощен процессом. На столе стояла картонная коробка, обклеенная скотчем с иностранными надписями. Рядом валялись ошметки пузырчатой пленки, которую он, видимо, снимал слой за слоем, как кожуру с диковинного фрукта.
— Ты дома вообще? — спросила Ирина, останавливаясь в дверном проеме. Голос её звучал ровно, но внутри уже начинал разгораться недобрый огонек.
Олег вздрогнул, едва не выронив нож, и резко обернулся. На его лице на секунду мелькнуло выражение школьника, пойманного с сигаретой, но он тут же натянул маску деловитой озабоченности.
— О, привет. А я не слышал, как вы вошли. Замок смазать надо, совсем бесшумный стал, — он попытался улыбнуться, но вышло криво. При этом он как бы невзначай сдвинул локоть, пытаясь прикрыть содержимое коробки.
— Я звала тебя из коридора, — Ирина прошла в комнату и поставила пакеты прямо на пол, рядом с диваном. Пластик шуршал вызывающе громко в этой почти музейной тишине. — Что это?
Олег понял, что прятать смысла нет. Он отложил нож и с благоговением, двумя руками, извлек из пенопластового ложемента фигурку. Это был какой-то монстр в доспехах, высотой сантиметров тридцать. Детализация была пугающей: каждая чешуйка, каждая заклепка на броне были прорисованы с маниакальной точностью. Статуэтка выглядела тяжелой, мрачной и совершенно неуместной на их старом, исцарапанном журнальном столике.
— Пришла наконец-то, — выдохнул Олег, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность, которой Ирина не слышала в свой адрес уже года два. — Ты посмотри, Ир. Это «Берсерк», лимитированная серия. Их всего пятьсот штук на мир выпустили. Я номер триста двенадцатый урвал.
Ирина смотрела не на монстра. Она смотрела на мужа. На его горящие глаза, на то, как бережно его пальцы касаются пластикового плаща фигурки. А потом её взгляд упал на скомканный чек, который Олег не успел смахнуть под стол.
— Сколько? — спросила она.
Олег замялся, почесал нос.
— Да там скидка была, баллы списал… Удачно вышло.
— Я спросила: сколько, Олег? — Ирина шагнула к столу и протянула руку к чеку.
Муж попытался перехватить её руку, но не успел. Она разгладила бумажку. Цифры были пропечатаны четко. Десять тысяч четыреста рублей. Плюс доставка — еще пятьсот.
В комнате повисла тишина, но это была не та тишина, что дарит покой. Это была тишина перед тем, как лопается стекло под давлением. Ирина медленно подняла глаза на мужа. В её голове сейчас крутился калькулятор. Десять тысяч. Это зимние ботинки Артёму, у которого старые уже жали пальцы. Это новый комбинезон для Пашки. Это продукты к новогоднему столу, который они планировали накрывать скромно, но достойно. Это те самые деньги, которые лежали в конверте в шкафу с надписью «Зима».
— Ты взял деньги из конверта? — тихо спросила она. Это был не вопрос, а уточнение факта смерти их семейного бюджета.
— Ира, ну не начинай, — Олег встал, выпрямляясь во весь рост, словно пытаясь задавить её своим авторитетом. — Я потом доложу. С премии. Или подкалымлю где-нибудь. Ты не понимаешь, это вложение. Она через год будет стоить в два раза дороже. Это инвестиция!
— Инвестиция? — переспросила Ирина, глядя на уродливую морду пластикового монстра. — У нас у детей на утренник костюмов нет. Артём в кроссовках ходит, у которых подошва отклеивается. А ты инвестировал в кусок крашеной пластмассы?
— Это полистоун, а не пластмасса! — обиженно поправил Олег, словно это меняло суть дела. — И вообще, я работаю. Я имею право хоть раз в год купить себе то, что хочу я? Почему я должен постоянно отчитываться за каждую копейку? Я мужик или кто?
Ирина почувствовала, как усталость, которая давила на плечи весь день, вдруг испарилась. Её место заняла холодная, злая ясность. Она посмотрела на полные пакеты с едой, которые притащила сама. Вспомнила, как экономила на обедах, чтобы отложить лишнюю тысячу.
— Ты мужик, Олег? — произнесла она, и голос её стал твердым, как тот самый полистоун. — Мужик сейчас пошел бы и разгрузил пакеты. Мужик бы подумал, в чем его дети пойдут на елку. А ты… ты просто большой ребенок, который стащил у мамы деньги на игрушку.
— Не смей со мной так разговаривать! — вспыхнул Олег. — Я не для того пашу, чтобы выслушивать нотации!
Ирина молча развернулась, подошла к выключателю и врубила верхний свет. Безжалостные лампы люстры залили комнату, убивая всю таинственность момента. В ярком свете фигурка на столе показалась нелепой, а беспорядок вокруг — жалким.
— Нет, дорогой, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Это ты меня послушай. Мы договаривались. Мы обсуждали этот бюджет две недели назад. Ты кивал. Ты соглашался. А теперь ты стоишь тут и говоришь мне про инвестиции?
Из детской послышался шум — дети, почувствовав напряжение, перестали играть и притихли. Но Ирину это уже не могло остановить. Механизм был запущен.
— Ты посмотри вокруг! Просто открой глаза и посмотри! — Ирина широким жестом обвела гостиную, словно экскурсовод в музее абсурда.
Полки, которые когда-то предназначались для книг и семейных фотографий, теперь напоминали витрину магазина игрушек. Эльфы, космодесантники, какие-то уродливые твари с щупальцами, герои комиксов в неестественных позах — они стояли плотными рядами, собирая пыль. Каждый раз, когда Ирина пыталась протереть там тряпкой, Олег устраивал истерику, утверждая, что она может повредить «хрупкие элементы покраски». Теперь эти пыльные истуканы смотрели на неё своими нарисованными глазами, и в их немом укоре ей чудилось насмешка.
Олег встал между женой и столом, загораживая собой новую покупку. Его поза была оборонительной, плечи подняты, руки слегка расставлены, будто он охранял ворота.
— Не трогай, — предупредил он, заметив, что Ирина сделала шаг вперед. — Не смей трогать коллекцию. Ты ничего в этом не смыслишь.
И вот тут плотину прорвало окончательно. Накопленная за месяцы усталость, бесконечная экономия на всём, вечные поиски скидок на курицу в «Пятерочке» — всё это выплеснулось наружу горячей, обжигающей волной гнева.
— Ты всю квартиру заполонил своими фигурками, Олег! Хватит! Сколько можно?! Ты все деньги на это тратишь! У нас дети! Я не могу за всё платить сама! Покупать всё сама! Понимаешь?!
Она орала так, что у самой заложило уши. Голос сорвался на визг, но ей было все равно.
— Десять тысяч! Ты отдал десять тысяч за кусок пластика, когда у Артёма сапоги дырявые! Ты видел его носки вчера? Они мокрые!
Олег поморщился, словно от зубной боли.
— Не ори, — процедил он сквозь зубы, но в его глазах мелькнул испуг. Он не привык видеть жену такой. Обычно она ворчала, дулась, но в итоге проглатывала обиду и шла жарить котлеты. Сегодняшний бунт был чем-то новым. — Сапоги можно заклеить. Или купить на «Авито». А этот экземпляр я искал полгода. Ты хоть представляешь, какая у него детализация? Это искусство, Ира! Это не игрушки!
— Искусство? — Ирина задохнулась от возмущения. Она схватила со стула свою сумку и швырнула её на пол. Из неё выкатился кошелек и пачка влажных салфеток. — Искусство на хлеб не намажешь! Мы договаривались, что с этой зарплаты купим детям подарки. Пашка просил железную дорогу. Артём мечтал о коньках. А теперь что? Папа купил себе монстра, а дети получат шоколадку «Алёнка» и по мандарину?
— Я займу! — рявкнул Олег, чувствуя, что аргументы заканчиваются, и переходя в наступление. — Я перехвачу у Сереги до зарплаты! Что ты устроила трагедию на ровном месте? Подумаешь, купил вещь для души. Я работаю как проклятый, я имею право на хобби! Почему у Светки муж на рыбалку ездит, лодки покупает за бешеные тыщи, и она молчит? А я дома сижу, тихо, мирно, клею, крашу — и я же враг народа?
— Потому что Светкин муж сначала детей одел и обула, а потом лодку купил! — парировала Ирина, подходя к нему вплотную. Её лицо пошло красными пятнами, жилка на шее пульсировала. — А ты ведешь себя как эгоистичная свинья! Ты не отец, ты сосед по коммуналке, который ворует продукты из общего холодильника!
В этот момент раздался тяжелый, глухой удар. Потом еще один. И еще. Звук шел от батареи центрального отопления. Кто-то снизу, вооружившись чем-то тяжелым, методично колотил по металлу, требуя тишины. Звон разносился по стояку на весь подъезд, вибрируя в стенах.
— Заткнись! — зашипел Олег, испуганно косясь на батарею. — Слышишь? Соседи уже стучат. Опозорила меня на весь дом. Сейчас еще ментов вызовут из-за твоей истерики. Тебе лечиться надо, Ира. У тебя нервы ни к черту.
— Это мне лечиться надо? — Ирина рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. Она ткнула пальцем в грудь мужа. — Это ты живешь в выдуманном мире! Ты прячешься за этими фигурками от ответственности! Тебе тридцать пять лет, а ты ведешь себя как пятилетний пацан! Я устала быть мамочкой для троих детей, Олег. Двоих я родила, а третьего мне в ЗАГСе подсунули!
Удары по батарее прекратились, но тут же раздался настойчивый звонок в дверь. Длинный, требовательный.
Олег замер. Он по-прежнему прижимал одной рукой коробку к столу, словно боялся, что Ирина сейчас схватит её и выбросит в окно.
— Иди открывай, — бросил он зло. — Это твои концерты привлекли внимание.
— Нет уж, — Ирина отступила назад. Внутри неё что-то перегорело и остыло, превратившись в ледяную корку. — Это к тебе пришли. Может, хотят посмотреть на твою коллекцию? Похвастайся им. Покажи, на что ты променял зимнюю куртку сына.
Олег чертыхнулся, посмотрел на дверь с ненавистью, потом на жену.
— Ты совсем с катушек слетела, — пробормотал он и пошел в коридор.
Ирина осталась стоять посреди комнаты. Она слышала, как щелкнул замок, как раздался недовольный бас соседа с нижнего этажа — дяди Вити, бывшего военного.
— Вы чего там мебель ломаете? — бубнил сосед. — Время девятый час. У меня внучка спит, а у вас ор такой, будто кого режут. Совесть есть?
Олег что-то мямлил в ответ, оправдывался, голос его звучал жалко и заискивающе. «Да, извините… телевизор громко… бытовая ситуация… больше не повторится».
Ирина посмотрела на фигурку «Берсерка». Жуткая оскаленная морда в шлеме, меч, занесенный для удара. Десять тысяч. Она вспомнила, как стояла сегодня у кассы в супермаркете и выкладывала лишнюю пачку творога, потому что не хватало пятидесяти рублей. Как выбирала яблоки подешевле, с бочками. Как штопала колготки, чтобы не покупать новые.
В детской было пугающе тихо. Обычно в это время мальчишки гоняли машинки или спорили из-за планшета. Сейчас за тонкой стенкой не было слышно ни звука. Они сидели там, затаившись, как мыши под веником, и слушали, как рушится их привычный мир. И это молчание детей ударило Ирину больнее, чем все слова мужа.
Олег вернулся в комнату, захлопнув входную дверь. Лицо его было багровым от унижения.
— Довольна? — выплюнул он. — Дядя Витя приходил. Сказал, участковому наберет, если еще пикнем. Ты этого добивалась? Чтобы на нас пальцем показывали?
Он снова подошел к столу, взял в руки нож и с остервенением разрезал оставшийся кусок скотча на коробке, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он возвращается к своим важным делам.
— Ты неисправим, — тихо сказала Ирина.
— А ты невыносима, — буркнул он, не поднимая головы. — Иди остынь. Чай попей. И не мешай мне. Я хочу рассмотреть детали, пока свет нормальный.
Он включил настольную лампу поярче и склонился над фигуркой, отгораживаясь от жены спиной. Для него инцидент был исчерпан. Поорали и хватит. Сейчас жена пойдет на кухню, погремит посудой, успокоится, а завтра все будет как раньше. Он искренне верил в это.
Но Ирина не пошла на кухню.
Олег снова склонился над столом, демонстративно игнорируя тяжёлый взгляд жены, который сверлил его спину. Он достал из коробки маленькую кисточку, которая шла в комплекте — видимо, для смахивания несуществующей пыли с доспехов «Берсерка». Его движения были плавными, почти любовными, разительно отличающимися от тех резких и грубых жестов, которыми он только что отмахивался от проблем семьи.
— Ты просто серая мышь, Ира, — проговорил он, не оборачиваясь, уверенный в том, что последнее слово осталось за ним. — У тебя нет ни фантазии, ни полета. Тебе бы только борщи варить да копейки считать. Скучно с тобой. Душно. Мне нужна отдушина, понимаешь? Окно в другой мир. А ты это окно пытаешься заколотить досками своей бытовухи.
Ирина молчала. Она смотрела на сутулую спину человека, с которым прожила восемь лет, и вдруг с пугающей ясностью осознала: перед ней сидит чужой. Совершенно посторонний мужчина. Это был не муж, не отец её детей, а просто наглый сосед по коммунальной квартире, который занял лучшую комнату, съедает общие продукты, не платит за свет и еще учит всех жизни.
Внутри у неё что-то щелкнуло и остановилось. Гнев, который бушевал минуту назад, заставляя кровь приливать к лицу, вдруг исчез. Его место заняла холодная, звенящая пустота и абсолютное понимание того, что нужно делать. Кричать больше не было смысла. Пытаться достучаться — тоже. Нельзя объяснить глухому симфонию, а эгоисту — что такое ответственность.
Олег, не дождавшись привычной порции оправданий или слез, на секунду замер, но тут же продолжил, упиваясь собственным красноречием:
— Вот посмотри на эту проработку текстуры. Это же шедевр! А ты меряешь всё категориями «полезно — не полезно». Если вещью нельзя подтереться или съесть её, значит, она для тебя мусор? Приземленная ты женщина. Убогая.
Ирина молча развернулась и вышла из гостиной. Её шаги были тихими, но твердыми. Она прошла мимо кухни, где на столе сиротливо лежали неразобранные пакеты с продуктами, и направилась прямиком к шкафу-купе в коридоре.
Олег услышал звук отодвигаемой двери и характерный шорох вытаскиваемой с верхней полки сумки. Этот звук заставил его напрячься. Он медленно положил кисточку и обернулся.
— Ты чего там возишься? — крикнул он с ноткой тревоги. — Спать иди, поздно уже. Хватит греметь.
Ирина не ответила. Она вытащила большую спортивную сумку, сдула с неё пыль и направилась в детскую.
В комнате мальчишек горел ночник. Артём сидел на кровати, обняв колени, и смотрел в одну точку. Пашка лежал, накрывшись одеялом с головой, но по тому, как вздрагивал комок ткани, было понятно, что он не спит. Дети ждали бури, но вместо грома пришла тишина. Страшная, деловитая тишина.
Ирина открыла шкаф с детской одеждой и начала быстро, методично сбрасывать вещи на кровать. Свитера, теплые колготки, джинсы.
— Мам? — тихо спросил Артём. В его глазах стоял испуг. — Мы уезжаем?
— Да, Тёма. Собирайся. Надень джинсы и ту толстовку с капюшоном. Пашу разбуди… то есть подними, пусть одевается. Быстро.
— Куда? — мальчик сполз с кровати, растерянно глядя на кучу белья.
— К бабушке. На каникулы, — соврала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Устроим себе маленькое приключение.
В дверном проеме нарисовался Олег. Он держал в руке свою драгоценную фигурку, словно щит, и смотрел на происходящее с недоумением, переходящим в злость.
— Ты что устроила? — спросил он, наблюдая, как жена запихивает детские вещи в сумку, не заботясь о том, чтобы аккуратно их сложить. — Какой к бабушке? Ночь на дворе!
Ирина даже не взглянула на него. Она двигалась как робот: открыть ящик, достать белье, кинуть в сумку. Взять зарядку для телефона. Документы из папки на столе — паспорта, свидетельства о рождении — легли в боковой карман сумки первыми.
— Ты оглохла? — Олег шагнул в комнату, заполнив собой пространство. — Я спрашиваю, какого черта ты делаешь? Решила спектакль разыграть? «Ах, я ухожу к маме»? Тебе не пятнадцать лет, Ира! Прекрати этот цирк немедленно!
— Артём, помогай Паше, — ровным голосом скомандовала Ирина, застегивая молнию на первом отделении сумки. — Возьмите по одной любимой игрушке. Только по одной, места мало.
— Ира! — гаркнул Олег так, что Пашка под одеялом сжался в комок. — Посмотри на меня! Ты сейчас травмируешь детей своей истерикой! Из-за чего? Из-за десяти тысяч? Ты серьезно готова разрушить семью из-за паршивых десяти тысяч?
Наконец она подняла голову. Её взгляд был сухим и колючим, как зимний ветер.
— Не из-за десяти тысяч, Олег. А из-за того, что ты купил их на деньги, отложенные на зимнюю куртку твоего сына, — она кивнула на Артёма, который торопливо натягивал носок, стараясь не смотреть на отца. — Ты украл у них праздник, чтобы потешить свое самолюбие. И самое страшное — ты даже не понимаешь, что сделал не так.
— Я верну! — взвизгнул Олег, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Ситуация выходила из-под его контроля. Обычно Ира поплачет и успокоится, а тут она пакует вещи. Это было неправильно. Это было нарушение сценария. — Я же сказал, займу, заработаю! Ну сорвался, ну купил! Я живой человек! А ты ведешь себя как робот! Куда ты их потащишь на ночь глядя? В мороз?
— Такси уже едет, — Ирина закинула в сумку детские зубные щетки, которые принесла из ванной. — А мороз на улице лучше, чем холод в этой квартире.
— Ты дура, — Олег попытался загородить проход, растопырив локти. В одной руке он всё ещё сжимал «Берсерка», и острие пластикового меча чуть не задело лицо Ирины. — Ты просто клиническая дура. Никто тебя не держит, вали! Но детей я не отдам. Нечего им мотаться по городу из-за маминых психических припадков.
Ирина остановилась в сантиметре от него. Она была ниже мужа на голову, но в этот момент казалась скалой.
— Отойди, — сказала она тихо. — Или я начну кричать так, что дядя Витя не просто придет, а вызовет наряд. И я расскажу им, как ты замахивался на меня. И соседи подтвердят, что слышали угрозы. Ты этого хочешь?
Олег отшатнулся, словно получил пощечину. В глазах Ирины не было страха, только брезгливость. Он понял, что она не шутит. Он посмотрел на перепуганных детей, на сумку, на свою фигурку в руке… и отступил.
— Да пожалуйста! — он махнул рукой, едва не выронив статуэтку, и поспешно прижал её к груди обеими руками, спасая «сокровище». — Катись! Посмотрим, как ты приползешь через два дня, когда деньги кончатся. Родители твои долго тебя терпеть не будут с двумя спиногрызами. Кому ты нужна-то, кроме меня?
— Одевайтесь, мальчики, — Ирина подтолкнула детей к выходу из комнаты, стараясь своим телом отгородить их от отца.
Артём натянул капюшон на голову, пряча лицо. Пашка хлюпал носом, волоча за собой плюшевого медведя, у которого не хватало одного глаза — они так и не успели его пришить.
Олег стоял посреди детской, среди разбросанных вещей, которые Ирина не стала складывать обратно, и смотрел им вслед. Его лицо исказила гримаса обиды и непонимания. Как она могла? Из-за такой мелочи? Он же просто хотел порадовать себя. Разве он много просит?
— Истеричка! — крикнул он им в спину, когда они уже выходили в коридор. — Психопатка! Ты мне всю жизнь испортила своим нытьем! Забирай своих щенков и проваливай! Чтобы духу твоего здесь не было!
Ирина на секунду замерла, застегивая куртку Паше. Её пальцы дрогнули, но она быстро справилась с замком.
— Щенков? — переспросила она, не оборачиваясь. — Хорошо, Олег. Я запомнила.
Она накинула свой пуховик, даже не взглянув в зеркало. Ей было всё равно, как она выглядит. Главное было уйти. Вырваться из этого душного лабиринта эгоизма, где воздух отравлен претензиями и запахом дешевого пластика.
— Ну и катись! — бросил Олег, прислонившись плечом к косяку двери в ванную. В руках он всё ещё сжимал своего драгоценного «Берсерка», словно это был скипетр, дарующий ему власть над ситуацией. — Посмотрим, как ты запоёшь через неделю. Думаешь, там тебя с распростёртыми объятиями ждут? Кому ты нужна с двумя прицепами?
Ирина молча зашнуровывала ботинки. Пальцы не слушались, путались в шнурках, но она заставляла себя действовать с механической точностью. Никаких слёз. Никаких дрожащих рук. Только холодная, злая решимость. Артём стоял рядом, уже полностью одетый, и держал за руку младшего брата. Пашка, закутанный в шарф по самые глаза, испуганно косился на отца, который в своих домашних трениках и с оскаленной фигуркой в руках выглядел не страшно, а жалко.
— Пап, а ты с нами не поедешь? — вдруг тихо спросил Паша, и этот детский, наивный вопрос прозвучал в гулкой прихожей громче любого крика.
Олег дёрнулся, словно от удара током. На секунду маска оскорбленного эгоиста сползла с его лица, обнажив растерянность. Но он тут же нацепил её обратно, ещё более плотную и злую.
— Нет, Павел. Мама решила, что вам лучше пожить в другом месте. Ей, видите ли, тесно со мной. Ей мои увлечения жить мешают. Спроси у неё, почему мы разваливаем семью.
— Не смей, — Ирина выпрямилась, резко застегнув молнию на пуховике. Она посмотрела на мужа так, словно видела его впервые — без привычки, без замыленного взгляда, без любви. Перед ней стоял чужой, обрюзгший человек, для которого кусок раскрашенной смолы был важнее тепла собственных детей. — Не смей перекладывать это на них. Это твой выбор, Олег. Ты его сделал в тот момент, когда оплатил чек.
Она подхватила тяжелую спортивную сумку, лямка которой тут же врезалась в плечо, и открыла входную дверь. Из подъезда пахнуло холодом, табачным дымом и безнадежностью.
— Ключи оставь! — крикнул Олег ей в спину, когда они уже переступали порог. — Чтобы я потом не думал, что ты придешь и что-нибудь вынесешь из моей квартиры!
Ирина остановилась. Она медленно достала связку ключей из кармана — ключи с брелоком в виде маленького домика, который они покупали вместе пять лет назад, когда только въехали в эту квартиру. Тогда казалось, что это навсегда. Она разжала пальцы, и связка со звоном упала на грязный кафель прихожей, прямо к ногам Олега, обутым в стоптанные тапки.
— Подавись, — сказала она тихо. — И квартирой, и фигурками, и своей свободой.
Дверь захлопнулась. Не громко, не истерично, а с тяжелым, глухим щелчком, отрезавшим прошлую жизнь, как гильотиной.
Олег остался стоять в коридоре. Тишина навалилась на него мгновенно, плотная, ватная тишина. Он посмотрел на ключи, валяющиеся на полу, потом на «Берсерка» в своей руке. Фигурка скалилась в беззвучном крике, занеся меч над невидимым врагом.
— Ну и вали, — пробормотал он уже не так уверенно. — Подумаешь… Напугала.
Внизу, у подъезда, выхлопными газами дышало желтое такси. Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, молча вышел и открыл багажник, увидев женщину с двумя детьми и объемной сумкой. Он не задавал вопросов — в спальных районах такие картины по вечерам не редкость.
Ирина усадила детей на заднее сиденье, пристегнула их. В салоне пахло дешевым ароматизатором «ёлочка» и старым дерматином. Радио негромко бурчало какой-то шансон про «долю воровскую», но просить переключить не было сил.
— Куда едем, хозяйка? — спросил таксист, трогаясь с места. Колеса захрустели по наледи.
— Улица Гагарина, дом двенадцать, — ответила Ирина, глядя в окно.
Мимо проплывали окна их дома. На третьем этаже горел свет. Она знала, что там происходит. Олег сейчас наверняка ходит из угла в угол, ругает её последними словами, убеждает себя в своей правоте. А потом сядет за стол, включит лампу и будет рассматривать свою покупку, пытаясь заглушить ею пустоту, которая теперь поселилась в каждой комнате.
Артём прижался к ней боком, положив голову на плечо.
— Мам, а мы надолго? — спросил он шепотом.
— Навсегда, Тёма, — ответила она честно. Врать больше не было смысла. — Теперь у нас будет другая жизнь. Без криков. Без фигурок.
В кармане завибрировал телефон. Ирина достала его. Сообщение от Олега. Не извинение, не просьба вернуться. Фотография. Он прислал фото той самой фигурки, стоящей на полке в центре, в самом лучшем ракурсе, под светом лампы. И подпись: «Зато она идеальная. Не то что ты».
Ирина усмехнулась — горько, но с облегчением. Это было последнее подтверждение, последний гвоздь. Она нажала «Заблокировать контакт» и убрала телефон в сумку.
Такси выехало на проспект, вливаясь в поток красных габаритных огней. Город жил своей жизнью, равнодушный к маленьким трагедиям в типовых панельках. Ирина смотрела на огни и вдруг почувствовала, как плечи, которые были напряжены последние несколько лет, начинают расслабляться. Страх перед будущим, конечно, был — как одной тянуть двоих, где брать деньги, как объяснить всё родителям. Но этот страх был чистым и понятным, в отличие от того липкого ужаса безысходности, в котором она жила с человеком, променявшим семью на игрушки.
В квартире на третьем этаже Олег сидел на диване. Перед ним на журнальном столике возвышалась армия пластиковых монстров. Он был царем в этом королевстве. Царем горы из полистоуна и пыли. Он огляделся по сторонам. На кухне тикали часы. В холодильнике лежали продукты, которые купила жена, но готовить их было некому. В ванной сохли детские полотенца, которые уже завтра станут просто тряпками, потерявшими хозяев.
Он взял «Берсерка», покрутил его в руках, любуясь игрой света на лакированных доспехах. Десять тысяч рублей. Цена спокойствия. Цена семьи. Цена одиночества.
— Ну и ладно, — сказал он громко в пустоту, пытаясь убедить самого себя. — Зато никто пилить не будет. Зато теперь место есть для новой полки.
Он поставил фигурку на самое видное место, там, где раньше стояла фотография со свадьбы. Фотографию он смахнул в ящик стола еще полчаса назад. Пластиковый монстр смотрел на пустую комнату пустыми глазами. Олег включил телевизор погромче, чтобы заглушить звон в ушах, но тишина внутри него становилась всё громче и оглушительнее. Он добился своего. Он победил. Он остался один среди своих сокровищ, и впереди у него был долгий, свободный и абсолютно пустой Новый год…
