— Ты посмотри, Антоша, ну ты только глянь на это! Гречка вперемешку с рисом стоит, крышка не завинчена, всё пылью покрылось. Я тебе сколько раз говорила: стекло надо кипятком обдавать, а не просто тряпкой вазюкать. Тряпкой только грязь размазывать, как твоя благоверная привыкла. А запах? Ты чувствуешь, чем в холодильнике несет? Будто там мышь повесилась и неделю висит.
Голос Зинаиды Петровны, резкий и скрипучий, как несмазанная петля, разносился по всей квартире, заглушая даже шум воды в трубах. Она стояла посреди кухни, по-хозяйски расставив ноги в стоптанных тапках, и с остервенением переставляла банки на полке подвесного шкафа. Банки глухо стукались друг о друга, звеня стеклянными боками, словно жалуясь на грубое обращение.
Антон сидел за обеденным столом, низко склонив голову над тарелкой с жирным, наваристым борщом, который мать привезла с собой в трехлитровой банке. Он методично работал ложкой, стараясь не поднимать глаз на пустующий стул напротив. Жирные капли падали обратно в тарелку, когда он слишком торопливо подносил ложку ко рту, но он этого не замечал. Ему было важно просто жевать, заполняя рот едой, чтобы не пришлось отвечать.
— Мам, ну вкусно же, — промямлил он с набитым ртом, пытаясь перевести тему, но Зинаида Петровна даже не обернулась.
— Вкусно ему! Конечно, вкусно, когда мать приготовила. А жена твоя чем тебя кормит? Пельменями магазинными? — она с грохотом опустила банку с сахаром на столешницу, да так, что ложка внутри подпрыгнула. — Я вот смотрю на это полотенце кухонное и думаю: его стирали вообще когда-нибудь или им пол в подъезде мыли? В пятнах всё, жирное, в руки взять противно. Неужели так сложно в машинку закинуть? Или у неё руки отвалятся от лишнего движения?
В замке входной двери в этот момент с натужным скрежетом провернулся ключ. Марина, стоя в подъезде, на секунду замерла, прижавшись лбом к холодному металлу двери. Смена в больнице выдалась адской: два экстренных поступления, нехватка персонала и пять часов на ногах без возможности присесть даже на минуту. Ноги гудели, в висках пульсировала тупая боль, а единственным желанием было встать под горячий душ и смыть с себя запах лекарств и чужой боли.
Но вместо тишины и покоя её встретил знакомый, ненавистный запах жареного лука и громкий голос свекрови. Марина медленно выдохнула, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, тягучая злость. Она знала, что Антон опять нарушил обещание. Опять пустил мать, пока жены не было дома.
Марина вошла в прихожую, стараясь не хлопать дверью. Она молча стянула кроссовки, небрежно отшвырнув их в сторону, и повесила куртку на крючок. В зеркале отразилось бледное лицо с тенями под глазами и растрепавшимися волосами, выбившмися из хвоста.
— …и не говори мне, что она устает! — продолжала вещать Зинаида Петровна на кухне, даже не подозревая, что объект её критики уже стоит в коридоре. — От чего там уставать? Бумажки перекладывать? А то я не знаю, какие у них там «смены». Ночные. Знаем мы эти ночные смены, когда муж дома один сидит, а жена хвостом вертит перед докторами. Ты посмотри на неё, ни рожи, ни кожи, а гонору — вагон.
Антон наконец оторвался от тарелки и, услышав шаги в коридоре, испуганно втянул голову в плечи. Он быстро вытер рот тыльной стороной ладони, оставляя на щеке оранжевый след от борща.
Марина вошла в кухню. Зрелище, представшее перед ней, было до боли знакомым и оттого еще более отвратительным. Зинаида Петровна, облаченная в любимый фартук Марины, который та берегла для готовки по выходным, стояла у открытого шкафчика с крупами. На столе громоздились грязные кастрюли, какие-то пакеты, банки, которые свекровь вытащила, чтобы «навести порядок». Весь уют, который Марина создавала месяцами, был разрушен за пару часов.
— О, явилась не запылилась, — Зинаида Петровна обернулась, смерив невестку презрительным взглядом с головы до ног. — Ну здравствуй, труженица тыла. Чего молчишь? Свекровь приехала, порядок тебе навела, хоть бы «спасибо» сказала. А то живешь в свинарнике, мужика голодом моришь. Вон, посмотри на Антона, у него ж скоро язва будет от твоей сухомятки.
Марина медленно перевела взгляд на мужа. Антон сидел, ссутулившись, и смотрел в свою тарелку, словно там было написано решение всех мировых проблем. Он даже не попытался встать, не попытался поздороваться или хотя бы заткнуть поток оскорблений, льющийся из рта его матери.
— Привет, Марин, — буркнул он, не поднимая глаз. — Мама тут борщ привезла. Будешь?
— Борщ? — переспросила Марина. Голос её был тихим, хриплым от усталости, но в нём звенел металл. — Ты серьезно, Антон? Борщ?
— А что тебе не нравится? — тут же взвилась Зинаида Петровна, уперев руки в бока. — Натуральный, на косточке! Не то что твоя бурда из пакетиков. Ты бы лучше не нос воротила, а училась, пока я жива. Вон, соль у тебя где стояла? В нижнем ящике! Кто ж соль внизу держит? Соль должна быть под рукой! Я переставила всё, теперь хоть по-людски стало.
Марина обвела взглядом кухню. Её любимая банка с дорогим кофе была задвинута в самый дальний угол, а на видном месте красовалась пачка дешевого чая «со слоном», который любила свекровь. Сахарница была другой, полотенца висели не на тех крючках. Это была больше не её кухня. Это была оккупированная территория.
— Я не просила наводить порядок, — сказала Марина, глядя прямо в глаза свекрови. — Я не просила приезжать. И я не просила готовить.
— Не просила она! — фыркнула Зинаида Петровна, демонстративно отворачиваясь к раковине и включая воду на полную мощность. — Если б я ждала, пока ты попросишь, мой сын бы уже мхом порос в этой грязи. Ты посмотри на плиту! Жир вековой! Я полчаса оттирала, ногти все переломала. Стыдоба! Женщине тридцать лет, а она плиту помыть не может. Тьфу!
Она с грохотом швырнула в раковину грязную ложку. Брызги полетели во все стороны, попав Марине на джинсы. Антон дернулся, но промолчал, продолжая ковырять хлебным мякишем остатки еды в тарелке.
Марина почувствовала, как усталость отступает, сменяясь холодной, кристально чистой яростью. Она слишком долго терпела. Слишком долго пыталась быть вежливой, пыталась сглаживать углы ради этого мямли, который сейчас сидел и набивал брюхо, делая вид, что его тут нет.
— Антон, — позвала она мужа. Тон был ровным, без эмоций. — Посмотри на меня.
Антон неохотно поднял глаза. В них читался страх. Животный страх нашкодившего щенка, который знает, что сейчас получит тапком, но надеется, что пронесет.
— Марин, ну давай не будем, а? — заныл он. — Мама просто помочь хотела. Она же как лучше… У тебя смена была тяжелая, я понимаю, ты нервная. Сядь, поешь, остынь.
— Как лучше? — переспросила Марина, делая шаг к столу. — Ты называешь это помощью? Когда она приходит в мой дом, называет меня грязнулей, переставляет мои вещи и оскорбляет меня в моем же присутствии? И ты сидишь и жрешь этот борщ, кивая головой?
— Ты как с мужем разговариваешь?! — взвизгнула Зинаида Петровна, разворачиваясь от раковины. В руке она сжимала мокрую тряпку, с которой капала грязная вода. — «Жрешь»! Интеллигенция вшивая! Да он в своем доме находится! Это ты тут приживалка, на его метры пришла!
Марина даже не удостоила её взглядом. Она смотрела только на мужа.
— Я задала тебе вопрос, Антон. Ты считаешь это нормальным?
Антон заерзал на стуле, сжался еще сильнее, став похожим на старый сдувшийся мяч.
— Марин, ну мама пожилой человек… У неё давление… Ну переставила и переставила, тебе жалко что ли? — он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Скажи спасибо и всё. Зачем скандал раздувать на пустом месте?
В этот момент в голове у Марины что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел. Она поняла, что перед ней сидит не мужчина, не опора и не партнер. Перед ней сидит совершенно посторонний человек, трусливый и жалкий, который никогда не выберет её.
— На пустом месте, говоришь? — тихо повторила она.
Зинаида Петровна, почувствовав поддержку сына, расцвела в злорадной улыбке.
— Вот именно! Истеричка! Лечиться тебе надо, девка, нервишки подлечить. Или мужика нормального найти, который тебя в ежовых рукавицах держать будет, раз мой Антошка слишком добрый. А то ишь, распустилась!
Марина медленно перевела взгляд на свекровь. В её глазах не было ни страха, ни смущения. Только пустота и решимость хирурга, который берет скальпель, чтобы отрезать гангренозную конечность.
Марина глубоко вздохнула, задерживая воздух в легких, словно перед прыжком в ледяную воду. Шум в ушах, вызванный усталостью и скачком давления, на мгновение перекрыл визгливый голос свекрови. Она смотрела на Антона, на его бегающие глаза, на капельку пота, стекающую по виску, и понимала: жалости больше нет. Осталось только омерзение.
Она шагнула к столу, вплотную подойдя к мужу. Тот инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая крика, но Марина заговорила тихо, почти шепотом, отчего её слова прозвучали еще страшнее в душной кухне.
— Антон, положь ложку.
— Марин, ну дай доесть… — заныл он, но, встретившись с её взглядом, всё-таки опустил ложку в тарелку. Жирная жижа плеснула на скатерть.
— Посмотри на меня, — потребовала Марина. — Ты помнишь наш разговор месяц назад? Когда она выкинула мои крема в мусорку, потому что они «воняли химией»? Ты помнишь, что я тебе тогда сказала?
Антон затравленно покосился на мать. Зинаида Петровна стояла у плиты, подбоченившись, с выражением боевой готовности на лице. Она явно наслаждалась назревающим скандалом, чувствуя себя режиссером этой драмы.
— Ну, говорили… — пробурчал Антон. — Марин, ну не начинай. Мама просто приехала помочь. Она же не со зла. Чего ты к словам цепляешься?
— Я не цепляюсь, — Марина выпрямилась, чувствуя, как холодная решимость сковывает мышцы. — Я напоминаю условия.
Она сделала паузу, чтобы каждое слово дошло до его затуманенного сытным обедом сознания.
— Я сказала тебе уже, что если твоя мать ещё хоть раз переступит порог нашего дома, то ты тут больше жить не будешь и детей будешь видеть только на выходных! Больше я объяснять ничего не буду! Понял меня?
В кухне повисла тишина. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть. Антон побледнел, его губы затряслись. Он не ожидал такого поворота. Он привык, что Марина покричит, поплачет в ванной, а потом всё вернется на круги своя: он будет извиняться, покупать цветы, а мать на время затихнет. Но сейчас в голосе жены звучала сталь.
— Ты… ты что несешь? — первым очнулась Зинаида Петровна. Её лицо пошло красными пятнами. — Ты кого из дома гнать собралась? Моего сына?! Из его собственной квартиры?! Да ты кто такая? Голодраднка! Мы тебя подобрали, отмыли, а ты теперь рот открываешь?
Она двинулась на Марину, размахивая мокрой тряпкой, как флагом.
— Антон! — рявкнула она. — Ты слышишь, что эта хамка говорит? Она тебя шантажирует! Детьми она пугает! Да какие тебе дети, пустоцвет! Ты за собой уследить не можешь!
— Мама, подожди… — слабо пискнул Антон, но его никто не слушал.
Марина даже не повернулась к свекрови. Она продолжала сверлить мужа взглядом.
— Ты сделал свой выбор, Антон. Ты открыл ей дверь. Ты дал ей ключи, хотя я просила забрать дубликат. Ты сидел и молчал, пока она меня поливала грязью. Время вышло.
— Марин, ну куда я пойду? — в голосе мужа зазвучали истеричные нотки. — Вечер уже! Ну давай завтра поговорим, а? Ну перегнула мама палку, с кем не бывает… Мам, ну извинись ты перед ней, видишь, она не в себе!
— Я извинюсь?! — взревела Зинаида Петровна так, что задребезжали стекла в окнах. — Перед этой? Да никогда! Пусть она мне ноги целует за то, что я терплю её выходки! Я мать! Я тебя родила! А она — никто! Сегодня одна, завтра другая!
Марина перевела взгляд на стол. Там, рядом с хлебницей, лежала объемная, потрепанная сумка Зинаиды Петровны из кожзама. Сумка была грязной, с засаленными ручками, и стояла прямо на чистой салфетке, которую Марина постелила только вчера. Из расстегнутой молнии торчал какой-то старый целлофановый пакет и вязаный шарф.
Этот предмет, чужеродный и грязный на её обеденном столе, стал последней каплей. Символом всего того хаоса и неуважения, которые эта женщина притащила в её жизнь.
Марина молча протянула руку и схватила сумку за ручки.
— Э! Ты чё удумала?! — завопила Зинаида Петровна, бросаясь к столу, но было поздно.
Марина резким движением сдернула сумку со стола. Вместе с ней на пол полетела хлебница, рассыпая крошки и куски батона по линолеуму. Но Марина не обратила на это внимания. Она развернулась и широким шагом направилась в коридор.
— А ну положь! — визжала свекровь, семеня следом и пытаясь ухватить невестку за плечо. — Ворюга! Милицию вызову! Антон, ты что сидишь?! У матери сумку крадут!
Марина вышла в прихожую. Её сердце колотилось где-то в горле, но руки действовали четко и уверенно. Она размахнулась и с силой швырнула тяжелую сумку в сторону входной двери. Сумка глухо ударилась о металл, упала на коврик, и из неё выкатился футляр от очков и какая-то банка с мазью.
— Вон, — коротко сказала Марина, поворачиваясь к свекрови.
— Ты… Ты больная! — Зинаида Петровна задыхалась от возмущения. Она схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. — Антоша! Мне плохо! Она меня убить хочет!
Антон наконец-то появился в дверях кухни. Он выглядел растерянным и жалким, сжимая в руке кусок хлеба, который так и не успел донести до рта.
— Марин, ну ты чего… Ну зачем вещами кидаться? — заныл он, не делая, однако, попыток подойти ближе. — Мам, подними сумку…
— Я?! — взвизгнула Зинаида Петровна, моментально забыв про «сердечный приступ». — Я буду поднимать? Да я её сейчас саму выкину отсюда!
Она бросилась к Марине, выставив вперед руки с обломанными, грязными ногтями. В её глазах горела настоящая ненависть. Это был уже не просто семейный скандал — это была война за территорию, за власть над сыном, за право унижать безнаказанно.
Марина не отступила ни на шаг. Она стояла у двери, прямая, как струна, и смотрела на приближающуюся фурию с ледяным спокойствием. Внутри неё умерло всё, что когда-то связывало её с этими людьми. Осталось только желание очистить свой дом. Любой ценой.
— Я считаю до трех, — произнесла она, и её голос перекрыл визг свекрови. — Раз.
Она потянулась к замку и с лязгом провернула вертушку, открывая входную дверь настежь. В квартиру ворвался прохладный воздух подъезда, пахнущий сыростью и табаком.
— Два, — произнесла Марина, указывая рукой на темный проем лестничной клетки. — Антон, это и тебя касается.
Зинаида Петровна замерла, опешив от такой наглости. Она переводила взгляд с открытой двери на невестку, а потом на сына, ожидая, что он наконец-то проявит мужской характер и поставит зарвавшуюся бабу на место. Но Антон лишь переминался с ноги на ногу, не смея поднять глаз.
— Ну, чего застыли? — тихо спросила Марина. — Или мне помочь?
Зинаида Петровна не сдвинулась с места. Она стояла, широко расставив ноги, словно пустила корни в линолеум прихожей, и на её лице сменялись выражения от искреннего изумления до злобного торжества. Она была уверена: это блеф. Не может эта тихая, вечно уставшая девка, которая годами терпела её колкости, вот так взять и выставить мать мужа за порог. Это было против правил, против устоев, против всего мироздания Зинаиды Петровны.
— Три, — произнесла Марина.
Её голос не дрогнул. В нём не было истерики, только глухая, свинцовая усталость, трансформировавшаяся в действие. Она шагнула вперёд, сокращая дистанцию.
— Ты меня не пугай! — взвизгнула свекровь, выставляя вперёд локти. — Ишь, командирша нашлась! Я сейчас сама тебя вышвырну, будешь знать, как на мать рот разевать! Антон! Ты посмотри, она же на меня кидается!
Но Марина больше не слушала. Она резко, по-хозяйски ухватила свекровь за рукав её вязаной кофты. Ткань натянулась, затрещали нитки.
— Руки! — заорала Зинаида Петровна, переходя на ультразвук. — Убрала грабли! Милиция! Убивают!
Марина, не обращая внимания на вопли, с силой дёрнула женщину на себя, а затем направила её инерцию в сторону открытой двери. Свекровь, несмотря на свою тучность, оказалась на удивление юркой. Она извернулась, вцепилась одной рукой в вешалку с одеждой, а другой — в дверной косяк, растопырив пальцы, как краб. Вешалка опасно накренилась, с неё посыпались куртки, погребая под собой уличную обувь.
— Антон! Сделай что-нибудь! Она мне руку сломает! — верещала Зинаида Петровна, упираясь ногами в коврик так, что тот собрался в гармошку.
Антон наконец вышел из ступора. Вид матери, которую, как нашкодившего кота, тащат к выходу, стал для него сигналом к действию. Он подскочил к женщинам, но вместо того, чтобы утихомирить скандалящую мать, он вцепился в плечи Марины.
— Марин, ты что творишь?! Прекрати немедленно! — заорал он ей прямо в ухо, пытаясь оторвать её руки от кофты матери. — Ты совсем сдурела? Это же мама! Отпусти её! Ей больно!
Марина почувствовала, как пальцы мужа больно впились в её ключицы. Он тянул её назад, защищая ту, кто только что унижал его жену. Он защищал источник хаоса, а не свой дом. Это прикосновение стало последней каплей, уничтожившей остатки каких-либо чувств.
Она резко развернулась, стряхивая руки мужа, и с силой толкнула Зинаиду Петровну в плечо. Свекровь, потеряв поддержку в виде вешалки, не удержала равновесия. Её пальцы соскользнули с косяка, и она, нелепо взмахнув руками, вывалилась на лестничную площадку.
Глухой топот, шуршание одежды и громкий, возмущённый возглас огласили подъезд. Зинаида Петровна едва устояла на ногах, налетев спиной на грязную стену, выкрашенную зелёной краской.
— Ах ты, сука! — взревела она уже с лестницы, поправляя сбившуюся кофту. — Прокляну! Чтобы у тебя ноги отсохли! Антон, ты видел?! Она меня ударила!
Антон стоял в дверях, бледный, с трясущимися губами. Он смотрел то на мать в подъезде, то на жену. В его глазах читался ужас перемешанный с яростью.
— Ты… ты перешла черту, — прошипел он, наступая на Марину. — Ты ударила мою мать. Ты животное, а не женщина. Сейчас же извинись и позови её обратно!
Марина смотрела на него и не узнавала. Это был не тот человек, с которым она засыпала в одной постели. Это был враг. Чужой, слабый, злобный враг.
— Нет, Антон, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Черту перешёл ты. И возврата не будет.
— Я сказал, позови её! — он попытался схватить Марину за руку, чтобы силой вытащить её на площадку для извинений. Его пальцы грубо сжали её запястье, причиняя боль. — Быстро!
В этот момент в Марине проснулось что-то первобытное. Инстинкт самосохранения смешался с дикой яростью загнанного зверя. Она не стала вырываться. Вместо этого она сгруппировалась, вложив всю свою ненависть, всю боль от предательства, всю усталость от ночных смен и бесконечных упрёков в одно движение.
Она шагнула вперёд и обеими ладонями, жестко и резко, толкнула мужа в грудь.
Антон не ожидал нападения. Он стоял в мягких домашних тапочках на гладком ламинате. Удар был такой силы, что его ноги оторвались от пола. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, но инерция была неумолима.
Он вылетел из квартиры спиной вперёд, пролетев через порог, как пробка из бутылки шампанского. Его пятки чиркнули по металлическому порожку, один тапочек слетел и остался лежать в прихожей сиротливым напоминанием о былом уюте.
Антон с размаху врезался в мать, которая как раз собиралась ринуться обратно в бой. Они оба, запутавшись в конечностях, с грохотом повалились на бетонный пол лестничной клетки, прямо рядом с выброшенной ранее сумкой.
Картина была жалкой и гротескной: взрослый мужчина в одном тапке и спортивных штанах, барахтающийся в куче с визжащей пожилой женщиной на грязном подъездном полу.
Марина стояла на пороге своей квартиры, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, волосы прилипли к потному лбу. Она смотрела на них сверху вниз, и в её взгляде не было ни капли сочувствия. Только холодное, брезгливое отчуждение. Словно она только что вымела из дома кучу мусора, которая годами копилась по углам.
— Ты пожалеешь! — заорал Антон, пытаясь подняться и путаясь в ногах матери. — Ты слышишь?! Ты сдохнешь одна! Я у тебя всё отсужу!
— Попробуй, — бросила Марина.
Она взялась за ручку тяжёлой металлической двери. Зинаида Петровна, поняв, что происходит, резво вскочила на четвереньки и бросилась к проёму, пытаясь вставить ногу в щель, чтобы помешать закрытию.
— Не смей! — визжала она, брызгая слюной. — Это квартира моего сына! Ты не имеешь права!
Но Марина была быстрее. Она с силой потянула дверь на себя. Тяжёлое полотно с глухим свистом рассекло воздух. Зинаида Петровна едва успела отдернуть руку, чтобы пальцы не превратились в кровавое месиво.
Дверь захлопнулась с тяжелым, финальным лязгом, отрезая крики, проклятия и запах подъезда. Этот звук прозвучал как выстрел, ставящий точку в долгой и мучительной болезни, которая называлась их браком.
Марина тут же, не теряя ни секунды, повернула массивную задвижку ночного замка. Металлический штырь с сухим щелчком вошёл в паз. Всё. Теперь снаружи эту дверь не открыть никаким ключом.
За дверью тут же начался ад. Удары посыпались градом — били кулаками, ногами, кажется, даже той самой сумкой.
— Открой, тварь! Я раздетый! — орал Антон, пиная металл. — У меня ключей нет!
— Шлюха! Наркоманка! — вторила ему Зинаида Петровна. — Людям в глаза смотреть как будешь?!
Марина прислонилась лбом к прохладной поверхности двери. Она слушала эти удары, и с каждым ударом ей становилось легче. Словно каждый пинок с той стороны выбивал из неё остатки привязанности, сомнений и страха.
Она медленно сползла по двери вниз, но не от слёз. Слёз не было. Она просто очень устала. Она посмотрела на одинокий тапочек мужа, валяющийся посреди прихожей.
— Вот и всё, — прошептала она в пустоту коридора.
С той стороны продолжали бесноваться, но для Марины эти звуки уже становились фоном, далёким шумом, который больше не имел к ней никакого отношения. Она поднялась с пола, перешагнула через тапок и, не оглядываясь, пошла на кухню. Там ещё оставался запах чужого борща, который нужно было немедленно уничтожить.
Удары в дверь продолжались, превращаясь в монотонный, глухой гул, от которого вибрировали стены в прихожей. Снаружи, на холодной лестничной клетке, бушевал ураган из двух голосов, сливающихся в единую какофонию ненависти и отчаяния. Но для Марины, стоящей посередине коридора, эти звуки теперь доносились словно из другого мира, из дурного сна, от которого она наконец-то проснулась.
Она медленно перевела взгляд на пол. Там, у плинтуса, валялся одинокий клетчатый тапочек Антона. Стоптанный, с загнутым задником — символ его бесхребетности и вечного домашнего комфорта, который он ценил выше собственного достоинства. Марина брезгливо подцепила его носком кроссовка и отшвырнула в сторону ванной. Ей не хотелось касаться вещей этого человека даже взглядом.
— Марин! Ты дура?! — голос Антона сорвался на фальцет. Он уже не требовал, он скулил, осознавая весь ужас своего положения. — Открой, я сказал! Я в носках! Тут сквозняк! Ты хочешь, чтобы я заболел?
— Пусть сдохнет, иуда! — вторила ему Зинаида Петровна, периодически пиная металлическое полотно ногой. — Мы сейчас МЧС вызовем! Мы дверь тебе болгаркой срежем! Ты мне за всё заплатишь, дрянь! За каждую царапину!
Марина не ответила. Она молча развернулась и пошла на кухню. Там, в царстве, которое ещё час назад пытались у неё отнять, всё ещё висел тяжёлый, жирный запах чужой стряпни. Запах вареного лука и дешёвых специй, пропитавший шторы и воздух. Это был запах её прошлой жизни — жизни, где нужно было терпеть, молчать и подстраиваться.
Она подошла к столу, где стояла злополучная трёхлитровая банка с борщом. Тёмно-бордовая жидкость с застывающими оранжевыми кругами жира на поверхности смотрелась как биологическое оружие.
— Ну что, Зинаида Петровна, — тихо произнесла Марина, беря банку в руки. — Покушали.
Она решительным шагом направилась в туалет. Подняла крышку унитаза и, не дрогнув, перевернула банку. Густое варево с бульканьем и шлепками устремилось в фаянсовое жерло. Капуста, куски мяса, свекла — всё это, чем её попрекали и что ставили в пример, исчезло в водовороте смываемой воды. Марина нажала на кнопку слива, наблюдая, как исчезают последние следы «материнской заботы».
Вернувшись на кухню, она продолжила зачистку. С методичностью робота она открывала шкафчики и доставала всё, к чему прикасались руки свекрови. Пачка чая «со слоном» полетела в мусорное ведро. Следом отправился пакет с пряниками, которые Зинаида Петровна привезла к чаю. Марина сгребла со стола грязную скатерть, на которой остались пятна от борща, и без сожаления запихнула её в мусорный пакет. Стирать это она не собиралась. Эта вещь была осквернена.
Снаружи тактика сменилась. Агрессия уступила место жалкой торговле.
— Мариш… Ну, Мариш, открой, пожалуйста, — заныл Антон, прижавшись губами к замочной скважине, отчего его голос звучал глухо и сипло. — Ну поговорили и хватит. Ну вспылила, я понимаю. Давай я маму на такси отправлю, а сам зайду? Ну холодно же, правда. Я ключи на тумбочке забыл, телефон там же. Ну будь человеком!
Марина замерла с тряпкой в руке. Будь человеком. Какая ирония. Именно человеком она сейчас и становилась, выдавливая из себя рабыню.
Она подошла к окну и распахнула створку настежь. Морозный вечерний воздух ворвался в душное помещение, вытесняя запах лука и скандала. Марина вдохнула полной грудью, чувствуя, как холод проясняет мысли.
— Марина! — снова закричала Зинаида Петровна, но уже тише, видимо, выбившись из сил. — Ты пожалеешь! Ты к нам приползёшь! Кому ты нужна, разведёнка, в твои-то годы! Антон тебя бросит, слышишь?!
Марина усмехнулась. Бросит? Это она его выбросила. Как старый хлам, который жалко выкинуть, но хранить уже невозможно.
Она достала из дальнего угла шкафа свою банку с дорогим кофе, которую свекровь задвинула подальше. Насыпала зерна в кофемашину. Жужжание перемалываемых зерен на секунду заглушило вопли за дверью. Аромат свежего кофе начал заполнять кухню, возвращая ощущение дома. Её дома.
Марина налила кипяток в свою любимую кружку, взяла бутерброд, который не успела съесть утром, и села за чистый, пустой стол.
Грохот в дверь прекратился. Видимо, соседи пригрозили полицией, или же Антон с матерью поняли, что крепость не падёт, и отправились искать убежище или вызывать слесаря. Но это уже не имело значения. Слесарь не приедет без документов на квартиру, а документы лежали в ящике комода, ключ от которого был в кармане у Марины. Им придется ехать к Зинаиде Петровне, через весь город, в тапочках и без денег.
Марина сделала глоток горячего кофе. Горький вкус обжег язык, но это было приятное чувство. Чувство реальности.
Она посмотрела на входную дверь из кухни. Там, за металлической преградой, осталась её прошлая жизнь: вечные оправдания, чувство вины, навязанные правила и муж, который так и не стал мужчиной.
Теперь там была тишина. Не звенящая, не напряженная, а спокойная, плотная тишина пустого дома. Семья закончилась. И слава богу.
Марина откусила бутерброд и впервые за этот бесконечно долгий день почувствовала вкус еды. Она была одна. Уставшая, в грязной рабочей одежде, с растрепанными волосами. Но она была хозяйкой. Хозяйкой своей кухни, своей квартиры и, наконец-то, своей жизни.
Она достала телефон, нашла контакт «Антон» и, не колеблясь ни секунды, нажала «Заблокировать». Затем проделала то же самое с номером «Зинаида Петровна».
— Приятного аппетита, Марина, — сказала она сама себе вслух.
Её голос прозвучал уверенно и спокойно. Завтра будет новый день. Будет развод, будет делёжка имущества, будет много грязи. Но это будет завтра. А сегодня она будет пить кофе и наслаждаться тем, что в её доме больше никто не смеет переставлять банки…
