— А это что еще за «плановый платеж»? Пятьдесят четыре тысячи восемьсот рублей? ВТБ. Ипотечный договор… Мама?
Елена замерла посреди крошечной кухни, где от окна немилосердно дуло, а запах жареного лука от соседей въедался в одежду и волосы. В одной руке она держала поварешку с присохшей гречкой, а в другой — планшет мужа, который он неосмотрительно оставил разблокированным на липкой клеенке стола. Экран светился предательским зеленым уведомлением от банка.
Сергей, сидевший напротив и с аппетитом уплетавший пустые макароны, поперхнулся. Он резко дернулся, пытаясь выхватить гаджет, но неловко задел локтем кружку с чаем. Темная жидкость плеснула на стол, заливая кроссворд, который он разгадывал.
— Дай сюда! — рявкнул он, не заботясь о том, что чай капает ему на штаны. — Ты чего по чужим вещам лазишь? Личное пространство, слышала о таком? Это просто ошибка системы, глюк приложения. Отдай!
Но Елена не отдала. Она отступила на шаг назад, к обшарпанному холодильнику, который гудел как трансформаторная будка, и быстрым движением пальца открыла историю операций. Глюк системы не мог повторяться ежемесячно, пятого числа, на протяжении двух лет. Список транзакций уходил вниз бесконечной лентой: пятьдесят четыре тысячи, пятьдесят четыре тысячи, снова пятьдесят четыре…
— Ошибка системы? — переспросила она, и голос её стал сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Сережа, тут полтора миллиона рублей за два года. Полтора миллиона. Это те деньги, которые мы якобы откладывали на первый взнос? Те, ради которых мы живем в этой дыре?
Она обвела рукой кухню. Взгляд зацепился за отходящие от стены обои, которые они подклеивали скотчем, за капающий кран, который хозяин квартиры отказывался менять уже полгода, за трещину на потолке, напоминающую шрам.
Сергей перестал вытирать чай со стола. Он понял, что отпираться бессмысленно. Его лицо, только что испуганное, вдруг приняло выражение скучающего превосходства. Он откинулся на спинку скрипучего стула и скрестил руки на груди.
— Ну допустим. И что? Это помощь родителям. У меня есть обязательства перед семьей.
— Перед семьей? — Елена почувствовала, как внутри закипает что-то горячее и тяжелое. — А я тебе кто? Соседка по комнате? Мы два года жрем эти проклятые макароны по акции. Я штопаю колготки, потому что «надо потерпеть». Мы не поехали на море, потому что «каждая копейка на счету». А ты, оказывается, содержишь родителей?
— Не ори, истеричка, — поморщился Сергей. — Мать с отцом всю жизнь в двушке ютились. У них появился шанс пожить по-человечески. Новостройка, хороший район, парк рядом. Им врачи прописали свежий воздух. Я что, должен был отказать? Сказать: «Извините, мы с Ленкой копим на бетонную коробку, так что подыхайте в своей панели»?
Елена смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел человек, который каждое утро пил с ней растворимый кофе, жаловался на тяжелую жизнь и высокие цены, а потом тайком переводил сумму, равную её двухмесячной зарплате, на счета своей матери.
Она вспомнила, как неделю назад встретила свекровь. Валентина Петровна выглядела цветущей, хвасталась новым пальто и рассказывала про ремонт. «Ой, Леночка, мы такие гардины заказали, бархат, Италия, глаз не оторвать!» — щебетала она тогда. Елена слушала и кивала, думая, что свекры тратят свои пенсионные накопления.
— С какой стати мы должны оплачивать ипотеку твоим родителям?! Мы сами живем в съемной хрущевке с тараканами! Я три года хожу в одном пуховике, а твоя мама покупает шторы за пятьдесят тысяч в новую квартиру, за которую платим мы?!
— Не смей считать чужие деньги! — Сергей ударил кулаком по столу. Чайная лужа брызнула во все стороны. — Это мои родители! Шторы создают уют! А ты вечно ноешь. Пуховик ей не нравится… Нормальный пуховик, теплый. Нечего из себя фифу строить.
— Фифу? — Елена швырнула планшет на диванчик, чудом не разбив экран. — Я работаю по двенадцать часов, Сергей! Я беру подработки на выходные! Я экономлю на прокладках, черт возьми! А ты берешь мои деньги, наши деньги, и оплачиваешь «уют» для Валентины Петровны? Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты украл у нас два года жизни!
— Я ничего не крал! — заорал он в ответ, вскакивая со стула. В тесной кухне сразу стало нечем дышать. — Я инвестировал! Эта квартира потом нам достанется! Когда-нибудь. Это вложение в будущее!
— В чье будущее? — Елена шагнула к нему вплотную. От него пахло дешевым дезодорантом и тем самым враньем, которое, кажется, пропитало здесь каждый угол. — Квартира на кого оформлена? На маму?
Сергей отвел взгляд. Его кадык нервно дернулся.
— Ну на маму. А на кого еще? Они пенсионеры, им скидку дали по налогам. Так выгоднее. Ты же в этом ничего не понимаешь, у тебя в голове одни тряпки да косметика.
— Значит, на маму, — резюмировала Елена, чувствуя, как холодная ясность приходит на смену ярости. — То есть, если мы разводимся, я иду на улицу с голой задницей, а ты возвращаешься в элитную трешку, которую мы оплатили из моего бюджета?
— Вот! — Сергей торжествующе ткнул в неё пальцем. — Я так и знал! Ты только о разводе и думаешь! Меркантильная тварь. Тебе плевать на моих стариков, тебе лишь бы метры квадратные урвать. Правильно мама говорила: «Оформляй на меня, сынок, бабы приходят и уходят, а мать одна».
Елена молча смотрела на мужа. В голове крутилась фраза про шторы за пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч. Это была стоимость курса лечения её зубов, который она откладывала полгода. Это была цена её зимней обуви, которую она так и не купила, заклеивая подошву старых ботинок суперклеем.
— Ты лгал мне два года, — произнесла она, не спрашивая, а утверждая. — Каждый раз, когда мы обсуждали ипотеку, ты врал. Каждый раз, когда я клала премию в «общий котел», ты врал. Ты смотрел, как я хожу в рваных джинсах, и переводил деньги на «итальянский бархат».
— Я не врал, я расставлял приоритеты! — огрызнулся Сергей, садясь обратно и демонстративно пододвигая к себе тарелку с остывшими макаронами. — Родителям нужнее. Они свое отработали. А мы молодые, здоровые. Заработаем еще. Чего ты трагедию устраиваешь на ровном месте? Подумаешь, деньги.
Он подцепил вилкой слипшийся комок теста и отправил его в рот, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для него это была просто неприятная пятиминутка, мелкая ссора, после которой жена должна пойти мыть посуду и успокоиться. Он совершенно не замечал, как изменился взгляд Елены. В нем больше не было ни обиды, ни вопроса. В нем зажглось что-то очень злое и очень расчетливое.
— Приоритеты, говоришь? — переспросила она, глядя на его жующий рот. — Хорошо. Давай поговорим о приоритетах.
Сергей отложил вилку, и металл звякнул о дешевый фаянс, словно ставя точку в их прошлой, относительно мирной жизни. Он посмотрел на жену не как на любимую женщину, и даже не как на врага, а как на нерадивого подчиненного, который посмел усомниться в гениальности бизнес-плана генерального директора. В его глазах читалось искреннее недоумение: как она, существо, по его мнению, примитивное, не может постичь величие его замысла?
— Ты рассуждаешь как базарная торговка, Лен, — произнес он, лениво ковыряя зубочисткой в зубах. — «Наши деньги», «твой пуховик»… Мелко плаваешь. Ты не видишь всей картины. Мои родители — это фундамент. Это люди, без которых меня бы здесь не сидело. И ты бы замужем не была, гнила бы в своей провинции. Я обязан обеспечить им достойную старость. Это не обсуждается. Это закон природы, если хочешь. Сильный самец заботится о стае. А родители — это вожаки, которые ушли на покой.
Елена слушала этот бред, и ей казалось, что стены кухни сжимаются. Она видела перед собой не мужа, а чужого, холодного человека, который подменил понятия добра и зла в своей голове так, как ему было удобно.
— Стая? — переспросила она, чувствуя, как внутри натягивается струна. — А я тогда кто в твоей стае? Лишний рот? Обслуживающий персонал? Ты два года врешь мне в лицо, Сергей. Ты говоришь про закон природы, а сам просто воруешь у своей семьи. У нас нет детей, потому что ты сказал: «Мы не потянем». А оказывается, мы не потянем, потому что ты тянешь элитную недвижимость для мамы.
— Дети подождут, — отмахнулся он, словно речь шла о покупке нового чайника. — А родители не вечные. Им нужен комфорт сейчас. Ты вообще видела этот комплекс? «Золотая Гавань». Там не подъезд, там лобби с мраморным полом. Там консьерж в костюме дверь открывает. Там воздух другой, понимаешь? Система очистки, закрытая территория, ландшафтный дизайн во дворе. Мать выходит на балкон и видит реку, а не помойку с бомжами, как мы здесь.
Он говорил об этой квартире с таким придыханием, с каким никогда не говорил о Елене. В его голосе звучала гордость собственника, хотя по документам он был никем. Он описывал итальянскую плитку в ванной, подогрев полов, систему «умный дом», и его лицо светлело. Он ментально жил там, среди дорогого ремонта и запаха новой мебели, а сюда, в эту прокуренную хрущевку, приходил просто переночевать и поесть макарон, которые сварила жена-дурочка.
— Ты живешь в иллюзии, Сережа, — сказала Елена ледяным тоном. — Ты описываешь рай, в который тебя пускают только в гостях. Ты там никто. Ты просто кошелек на ножках.
— Заткнись! — его спокойствие дало трещину. — Это инвестиция! Ты, со своим куриным мозгом, не способна мыслить стратегически. Квартира растет в цене. Это актив! А что ты? Ты — пассив. Только требуешь: купи сапоги, давай сходим в кино, давай съездим в отпуск. Ты черная дыра для бюджета. А родители — это скала. Они сохранят и приумножат. И когда-нибудь, лет через двадцать, это все будет моим. Нашим. Если ты, конечно, научишься вести себя нормально и перестанешь считать копейки.
— Через двадцать лет? — Елена усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Ты предлагаешь мне еще двадцать лет жить с тараканами и мыться в ржавой ванне, ожидая, пока твои родители освободят жилплощадь? Ты в своем уме? Ты же по факту желаешь им смерти ради квадратных метров, прикрываясь сыновней любовью.
Сергей встал. Он был высоким, плечистым, и в маленькой кухне сразу стало темно. Он навис над ней, пытаясь подавить морально, как делал это всегда, когда заканчивались аргументы.
— Не передергивай. Я желаю им долгой жизни в комфорте. А ты… Ты просто завидуешь. Тебя жаба душит, что моя мать живет лучше тебя. Что у нее шторы за полтинник, а у тебя китайский пуховик. Так это твои проблемы, Лена. Надо было лучше учиться, карьеру строить, а не сидеть у меня на шее. Я зарабатываю достаточно, чтобы содержать и тебя, и их. Просто ты слишком много жрешь ресурсов.
— Я сижу на шее? — Елена посмотрела на свои руки, огрубевшие от дешевой бытовой химии, потому что на перчатках она тоже экономила. — Я зарабатываю сорок тысяч, Сергей. И все сорок кладу на стол. А ты зарабатываешь сто, шестьдесят отдаешь маме, а на остальные сорок мы живем вдвоем. Кто у кого на шее сидит? Я тебя кормлю! Я оплачиваю эту халупу! Я покупаю продукты! А ты играешь в благородного лорда за мой счет.
— Ты жена! — рявкнул он, и лицо его пошло красными пятнами. — Твоя обязанность — обеспечивать тыл. Быт, жратва, чистые носки — это твое. А я решаю глобальные вопросы. Я занимаюсь распределением капитала. И если я решил, что маме нужна посудомоечная машина Miele, значит, она у нее будет. А ты помоешь руками, не развалишься. Корона не упадет.
Он произнес это с такой циничной уверенностью в своем праве распоряжаться чужой жизнью, что у Елены перехватило дыхание. В этот момент умерла последняя надежда на то, что он просто запутался. Нет, он не запутался. У него была четкая иерархия, в которой Елена занимала место где-то между старым пылесосом и ковриком для ног. Она была расходным материалом. Функцией. Удобным, неприхотливым инструментом для экономии его личных средств, которые он перекачивал в другую семью — в ту, которую считал настоящей.
— Значит, посудомоечная машина Miele… — медленно повторила Елена. — А я, значит, руками. Потому что я молодая и потерплю. А они старенькие, им трудно.
— Именно, — кивнул Сергей, снова усаживаясь и считая, что одержал победу. — Наконец-то до тебя доходит. Мать меня вырастила. Отец меня воспитал. Они заслужили. А ты мне пока ничего такого не сделала, чтобы я тебя озолотил. Ты просто жена. Жен может быть пять штук. А мать — одна. Это святое. Так что закрой рот, убери со стола и сделай мне еще чаю. И чтобы я больше не слышал этого нытья про деньги. Тебе хватает на еду и проезд? Хватает. Остальное — не твоего ума дело.
Сергей демонстративно отвернулся к окну, за которым сгущались серые сумерки промзоны, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Он был абсолютно уверен в своей безнаказанности. Куда она денется? Квартира съемная, идти ей некуда, накоплений нет. Он создал идеальную ловушку, где она вынуждена обслуживать его амбиции.
Но он не заметил одного. Он не заметил, как Елена перестала дрожать. Как выпрямилась её спина. Как взгляд, бегающий по кухне в поисках поддержки, вдруг застыл и сфокусировался на одной точке — на его кожаном портмоне, которое лежало на подоконнике рядом с пачкой сигарет.
В её голове вдруг сложилась простая и безжалостная арифметика. Два года. Двадцать четыре месяца. Половина бюджета. Шторы. Посудомойка. Элитный ЖК. И её старый пуховик с рваной подкладкой.
— Ты прав, Сережа, — сказала она тихо, и в её голосе зазвенела сталь. — Жен может быть много. Но такой дуры, как я, ты больше не найдешь. И за этот эксклюзив придется заплатить.
— Ты помнишь прошлый ноябрь, Сергей? — тихо спросила Елена. Её голос больше не дрожал, он звучал глухо и размеренно, словно она зачитывала приговор. — У меня разболелся зуб. Семерка. Я три ночи лезла на стену от боли, пила горстями обезболивающее, от которого потом желудок выворачивало. Я просила у тебя деньги на нормальную клинику, на лечение каналов. Помнишь, что ты мне сказал?
Сергей закатил глаза, всем своим видом демонстрируя, как его утомляют эти мелочные воспоминания. Он снова потянулся к кружке, но обнаружил, что чай закончился, и с раздражением отодвинул её.
— Началось. Опять ты со своими болячками. Сказал, что денег нет. В тот месяц у нас были непредвиденные расходы. Сложный период.
— Непредвиденные расходы, — эхом повторила она. — Да. Я помню. Ты сказал, что урезали премию. А я пошла в бесплатную поликлинику, выстояла очередь в пять часов и мне его просто вырвали. Потому что на спасение зуба, на пломбу и штифт нужно было двенадцать тысяч. А у нас их «не было». Я до сих пор жую на одну сторону. А в тот же самый день, судя по твоей выписке, ты перевел маме тридцать тысяч на «докупку плитки в ванную». Мой зуб стоил меньше, чем квадратный метр кафеля в их туалете.
— Не утрируй! — Сергей скривился, словно от зубной боли, но не своей, а от назойливости жены. — Плитка была коллекционная, испанская, там партии ограниченные, надо было брать срочно. А зубы… Ну вырвали и вырвали. Меньше проблем. Вставишь потом, когда разбогатеем. Ты молодая, заживет. А родители хотели закончить ремонт до Нового года. Им хотелось праздника.
Елена смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, образуется ледяная пустота. Вся их жизнь за последние два года вдруг предстала перед ней в виде чудовищной бухгалтерской книги, где в графе «Расходы» напротив её имени стояли прочерки, а напротив графы «Мама» — шестизначные суммы.
— А отпуск? — продолжила она, не сводя с него тяжелого взгляда. — Три года мы не были на море. Три года, Сережа! Я просила хотя бы в Анапу, хотя бы дикарями на неделю. Мне нужен был этот воздух, я задыхаюсь на складе среди пыли. Но ты сказал: «Надо затянуть пояса». И вместо моря мы поехали на дачу к твоим родителям. Копать картошку. Я, с больной спиной, таскала ведра, пока твоя мама сидела в шезлонге и руководила процессом, жалуясь на мигрень.
— Труд облагораживает, — буркнул Сергей, чувствуя, что почва под ногами становится зыбкой, но продолжая держать оборону. — Свежий воздух, физическая активность. Это полезнее, чем валяться на пляже и пить дешевое пиво. И вообще, картошка — это свои продукты, экологически чистые. Экономия бюджета.
— Экономия… — Елена горько усмехнулась. — Мы копали картошку, чтобы сэкономить две тысячи рублей на еде, в то время как ты платил за их клининг? Я видела транзакцию: «Уборка после ремонта — 15 000». Ты нанял людей, чтобы твоей маме не пришлось мыть полы в новой квартире, а меня заставил ползать по грядкам в свой законный отпуск?
— Да потому что ты лошадь здоровая! — взорвался Сергей, вскакивая. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. — А у мамы давление! У нее варикоз! Ей нельзя наклоняться! Ты сравниваешь себя и пожилого человека? Ты эгоистка, Лена! Махровая эгоистка! Ты считаешь каждую копейку, потраченную на святое, а сама только и думаешь, как бы свою жопу на песочке погреть.
Он навис над ней, его лицо исказилось от злости. Впервые Елена увидела в нем не просто расчетливого скрягу, а человека, который искренне презирает её. Для него её потребности, её боль, её усталость были ничем по сравнению с прихотью его матери.
— Я не эгоистка, Сергей, — тихо сказала она. — Я просто дура, которая верила, что мы — семья. Что мы строим наш общий дом. А оказалось, я просто спонсор чужого комфорта. Знаешь, что самое страшное? Не деньги. И даже не мой вырванный зуб. А то, что ты всё продумал.
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в душном воздухе кухни.
— Ты специально оформил квартиру на маму. Не из-за налогов. И не из-за скидок. Ты сделал это, чтобы в случае чего вышвырнуть меня, как собаку, и остаться при своем. Ты подстраховался. Ты крал из нашего бюджета, зная, что я никогда не смогу претендовать на эти квадратные метры. Это не сыновний долг, Сережа. Это мошенничество. Ты меня обокрал.
Сергей вдруг успокоился. Его ярость сменилась холодной, циничной ухмылкой. Он понял, что маски сброшены, и больше нет смысла играть в благородство.
— Ну наконец-то до твоего куриного мозга дошло, — он сунул руки в карманы домашних штанов и покачался с пятки на носок. — Да, оформил на мать. А ты думала, я на тебя запишу? Чтобы ты потом при разводе половину оттяпала? Щас, разбежался. Я не идиот. Женщины сегодня есть, завтра нет. А недвижимость должна оставаться в роду.
— В роду… — повторила Елена. — То есть я для тебя — не род? Я так, временная попутчица?
— А кто ты есть? — он презрительно фыркнул. — Ты пришла ко мне с одним чемоданом тряпья. Живешь в квартире, которую я нашел. Ешь продукты, которые я покупаю — ну, частично. Я тебя, можно сказать, из грязи вытащил, человеком сделал. А ты теперь мне претензии предъявляешь? Скажи спасибо, что я тебя вообще терплю с твоим кислым лицом и вечным нытьем. Другой бы уже давно выгнал.
— Спасибо? — Елена встала. Медленно, словно поднимала не свое тело, а тяжелый груз. В её глазах больше не было слез. Там была сухая, выжженная пустыня. — Значит, ты меня облагодетельствовал? Позволил жить рядом с собой, пока ты строишь дворец для мамы за мой счет?
— Именно, — кивнул Сергей, чувствуя себя хозяином положения. — И если ты сейчас не заткнешься и не начнешь вести себя как нормальная жена, то этот аттракцион невиданной щедрости закончится. Пойдешь обратно в свою общагу или к родителям в деревню, коровам хвосты крутить. А я найду ту, которая будет уважать мои решения и мою семью.
Он был уверен в своей победе. Он знал, что у Елены нет накоплений — откуда им взяться, если он контролировал все крупные траты? Он знал, что ей некуда идти. Он думал, что сейчас она заплачет, испугается одиночества и нищеты, попросит прощения и пойдет варить новый чай. Так было всегда.
Но Елена не заплакала. Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно видела впервые. Она смотрела на его растянутую футболку, на самодовольное лицо, на руки, которые никогда её не защищали, а только брали. В её голове щелкнул невидимый тумблер. Жалость к себе, страх перед будущим, любовь, привычка — всё это сгорело в одно мгновение, оставив после себя только холодную, злую решимость.
Она молча обошла стол и направилась в коридор.
— Эй, ты куда намылилась? — крикнул ей вслед Сергей. — Я не договорил! Разговор не окончен, пока я не сказал!
— Нет, Сережа, — донесся до него её спокойный, пугающе ровный голос. — Разговор окончен. Теперь наступает время расплаты.
Она вошла в спальню, где на тумбочке лежал его бумажник, туго набитый наличными — он только вчера снял часть зарплаты, собираясь, очевидно, снова порадовать маму каким-нибудь подарком. Рядом лежала их папка с документами. Елена взяла и то, и другое. Её руки не дрожали. Она действовала четко, как хирург, вырезающий злокачественную опухоль. Больше никаких компромиссов. Никаких «потерпим». Никакой жалости к убогому, который возомнил себя королем.
Сергей даже не успел придумать достойное продолжение своей речи о «месте женщины в пищевой цепочке», как Елена вернулась в кухню. Она швырнула на стол, прямо в лужу пролитого чая, его кожаный бумажник и зеленую папку с документами. Тяжелый шлепок кожи о мокрую клеенку прозвучал как выстрел.
— Ты чего творишь? — Сергей инстинктивно дернулся, пытаясь накрыть бумажник ладонью, но Елена оказалась быстрее.
Она перехватила его запястье. Её пальцы, обычно мягкие и теплые, сейчас напоминали стальные клещи. Она с силой отшвырнула его руку и раскрыла портмоне. Внутри, в отделении для купюр, плотной пачкой лежали пятитысячные — восемьдесят тысяч рублей, которые он снял сегодня, чтобы завтра торжественно вручить матери на покупку какого-то «невероятно важного» торшера.
— А теперь, Сережа, мы проведем перерасчет, — голос Елены был абсолютно сухим, лишенным каких-либо эмоций. Она вытащила пачку денег.
— Положи на место! — взвизгнул Сергей, пытаясь встать, но наткнулся на такой тяжелый, ненавидящий взгляд жены, что ноги его сами собой подогнулись. — Это воровство! Я полицию вызову!
— Вызывай, — кивнула она, не переставая отсчитывать купюры. — Расскажешь им, как два года обкрадывал жену, живя за её счет. Но ты не вызовешь. Ты трус, Сережа. Ты смелый только когда унижаешь тех, кто от тебя зависит.
Она отделила десять купюр и бросила их на край стола, подальше от него.
— Пятьдесят тысяч. Это компенсация за мой пуховик, в котором я мерзла три зимы, пока твоя мама грелась под итальянскими шторами.
Сергей смотрел на деньги, как завороженный. Его лицо пошло багровыми пятнами.
— Ты не посмеешь… Это мамины деньги!
— Это наши деньги, которые ты украл, — отрезала Елена. Она отсчитала еще несколько бумажек. — Двадцать тысяч. Это за мой вырванный зуб. За ту адскую боль и унижение в бесплатной очереди. И еще десять… это моральная компенсация за твое хамство и «базарную торговку».
Она сгребла всю наличность — все восемьдесят тысяч — и сунула их в карман своих джинсов. Бумажник, теперь пустой и жалкий, полетел на пол, к мусорному ведру.
— Ты больная! — прошипел Сергей, наконец обретая дар речи. В его глазах читался настоящий ужас. Не от потери денег, а от того, что привычная картина мира рухнула. Его безмолвная рабыня вдруг превратилась в хищника. — Ты мне все вернешь! До копейки! Я тебя засужу!
— Без судов и адвокатов, Сережа, ты же сам хотел по-семейному, — усмехнулась Елена. — А теперь главное.
Она взяла со стола зеленую папку и достала оттуда свидетельство о заключении брака. Плотная гербовая бумага, подтверждающая, что они — одна семья. Сергей замер, наблюдая за её руками.
— Ты сказал, что я — временная попутчица? Что жен может быть пять штук? — она подняла документ на уровень глаз. — Знаешь, я согласна. Я больше не хочу быть частью твоего «успешного бизнес-плана» по обогащению мамы.
Резкий звук разрываемой бумаги резанул по ушам громче, чем любой крик. Елена методично, не торопясь, рвала свидетельство пополам, потом складывала половинки и рвала снова.
— Что ты делаешь?! — заорал Сергей, вскакивая и хватаясь за голову. — Восстанавливать замучаешься! Это документ!
— Мне не нужно ничего восстанавливать, — она разжала пальцы, и мелкие клочки цветной бумаги посыпались на линолеум, как конфетти на похоронах их брака. — Нас больше нет. Нет «мы». Есть я, и есть ты — мамин инвестор.
Она подошла к вешалке в коридоре, где висела его куртка, пошарила в карманах и достала связку ключей. Его ключей от этой съемной квартиры.
— А теперь, — Елена открыла входную дверь, впуская в душную, пропахшую скандалом квартиру холодный воздух подъезда, — пошел вон.
Сергей стоял посреди кухни в растянутых трениках и майке, растерянно моргая. Он не верил. Он просто не мог поверить, что это происходит с ним.
— Ты… ты меня выгоняешь? — пролепетал он. — Из моего дома?
— Это не твой дом, — ледяным тоном напомнила Елена. — Договор аренды на мне. Я плачу за него последние полгода. Ты же «копил». Так что юридически и фактически здесь живу я. А ты здесь никто. Гость, который засиделся.
— Мне некуда идти! — в его голосе прорезались истеричные нотки. — На улице ночь! У меня нет денег, ты все забрала!
— Как это некуда? — Елена изобразила притворное удивление. — А как же «Золотая Гавань»? Элитный жилой комплекс, мраморные полы, консьерж? Ты же сам говорил — это твой дом, твоя инвестиция. Вот и иди туда. Мама тебя пустит. Она же святая, она же одна. Не то что я, меркантильная тварь.
Она шагнула к нему, и Сергей, испугавшись её напора, попятился в коридор.
— Ленка, ты чего, серьезно? Ну погорячились, ну с кем не бывает… Отдай деньги, давай поговорим нормально… — он попытался сменить тактику, включив жалобный тон, который раньше всегда срабатывал.
Но Елена больше не слышала. Она схватила его куртку с вешалки и швырнула ему в лицо. Следом полетели его кроссовки.
— Одевайся. У тебя одна минута. Или пойдешь босиком.
Сергей, путаясь в рукавах, кое-как натянул куртку. Он все еще надеялся, что это блеф, плохая шутка. Он пытался поймать её взгляд, найти там хоть каплю сочувствия, но натыкался лишь на глухую стену презрения. Елена буквально вытолкала его на лестничную площадку.
— Ты пожалеешь! — крикнул он, оказавшись на бетонном полу подъезда. — Приползешь еще! Кому ты нужна, разведенка нищая!
— Это ты теперь нищий, Сережа, — сказала Елена, глядя на него сверху вниз. — У тебя нет ни денег, ни жены, ни жилья. Только мамина любовь. Вот ею и питайся. А ключи…
Она подкинула связку на ладони и, размахнувшись, зашвырнула её в темный пролет лестничной клетки, куда-то между этажами. Звон металла о бетон прозвучал финальным аккордом.
— …ключи попросишь у консьержа в своем элитном раю. Если тебя туда пустят в таком виде.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Потом второй. Лязгнула цепочка.
Сергей остался стоять в полумраке подъезда, где мигала перегоревшая лампочка. В карманах было пусто. На ногах — домашние тапки (кроссовки он так и не успел надеть, они валялись рядом). Телефон остался на кухне, на столе, залитом чаем.
Он стоял и смотрел на обшарпанную дверь, за которой только что закончилась его комфортная жизнь. В голове билась одна мысль: как он появится перед родителями в таком виде? Как объяснит, что денег на торшер нет? И самое страшное — пустят ли они его жить в ту самую комнату с итальянскими шторами, или напомнят, что «молодые должны жить отдельно», чтобы не портить свежий ремонт своим присутствием?
Из-за двери соседей донесся запах жареной рыбы и чей-то пьяный смех. Сергей медленно сполз по стене на корточки, осознавая, что только что собственными руками разрушил единственный дом, где его терпели. Теперь он был действительно свободен. Свободен идти к маме, которая любила его деньги, но вряд ли обрадуется его проблемам…
