— Где шестьсот тысяч, Андрей? — голос Елены не дрожал, он звучал глухо, словно из бочки. Она смотрела в экран смартфона, где в приложении банка, в графе «Накопительный. Ремонт», сиротливо светился ноль рублей и ноль копеек.
Андрей, сидевший напротив за шатким кухонным столом, накрытым клеенкой с прожженным пятном посередине, даже не поднял головы. Он методично разрезал ножом резиновую на вкус котлету из супермаркета, купленную по акции. Звук скрежета металла о дешевую тарелку был единственным ответом в первые несколько секунд.
— Я тебя спрашиваю, — Елена опустила телефон на стол экраном вверх, будто предъявляя улику. — Я сейчас зашла перевести аванс мебельщикам. Завтра замер. Счета нет. Он пуст. Где деньги?
Андрей наконец отправил кусок котлеты в рот, прожевал, не торопясь, и только потом поднял на жену тяжелый, мутный взгляд. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Там читалась лишь скука человека, которого отвлекли от важного процесса поглощения пищи ради какой-то ерунды.
— Я их снял, — буднично сообщил он, накалывая на вилку маринованный огурец. — Еще в понедельник.
Елена почувствовала, как внутри всё холодеет. Три года. Три года они жили в режиме жесткой экономии. Она ходила в одних и тех же сапогах, которые уже дважды носила в ремонт. Они не ездили на море, проводя отпуска в душном городе. Андрей сам стригся машинкой перед зеркалом в ванной, чтобы не тратиться на парикмахерскую. Каждая лишняя тысяча отправлялась на этот проклятый счет. Они мечтали сделать из этой убитой «двушки», доставшейся Елене от бабушки, нормальное жилье. И вот теперь, когда до мечты оставался один шаг — заказ кухни и бригады отделочников, — денег не было.
— Снял? — переспросила она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Зачем? Ты положил их на вклад под больший процент?
Андрей усмехнулся, вытирая губы бумажной салфеткой. Он отодвинул тарелку, сцепил пальцы в замок и откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом.
— Нет, Лен. Никаких вкладов.
— Как это нет?
— Маме на даче нужно перекрыть крышу! Я снял все деньги с нашего накопительного счета! Твоя новая кухня подождет еще пять лет! Ты только о своем комфорте думаешь, а у матери потолок течет! Закрой рот, деньги я уже отдал бригадиру!
Елена застыла с открытым ртом. Слова мужа прозвучали как пощечина. Не та, театральная, что звенит и оставляет красный след, а тяжелая, оглушающая оплеуха, от которой темнеет в глазах. Она огляделась вокруг. На желтые от старости обои, которые отходили от стены стыдливыми лохмотьями прямо над головой Андрея. На линолеум, протертый до бетонного основания у мойки. На саму мойку — эмалированную, со сколом, в котором вечно скапливалась ржавчина.
— Ты отдал шестьсот тысяч… на дачу? — тихо, с расстановкой произнесла она. — На ту гнилую развалюху в садоводстве, где твоя мать бывает два месяца в году? Андрей, мы живем в хлеву. Посмотри вокруг! У нас тараканы от соседей лезут через щели в плинтусах! Я три года ждала этот ремонт!
— Не начинай, — поморщился Андрей, ковыряя зубочисткой в зубах. — Ты преувеличиваешь. Нормально мы живем. Крыша над головой есть, тепло, светло. А там — реальная проблема. В прошлые выходные был ливень, у матери в спальне тазы стояли. Шиферу тридцать лет, он весь потрескался. Стропила гниют. Если сейчас не сделать, дом просто сложится зимой под снегом.
— Так пусть складывается! — выкрикнула Елена, вскакивая со стула. — Какое мне дело до её дачи? Это её дача, Андрей! Не наша! Мы там даже не отдыхаем, потому что твоя мать не выносит моего присутствия! Почему я должна оплачивать её комфорт ценой своей жизни?
Андрей резко ударил ладонью по столу. Вилка подпрыгнула и со звоном упала на пол.
— Потому что она моя мать! — рявкнул он, и лицо его налилось нездоровой краснотой. — И я, как единственный сын, обязан обеспечить ей нормальную старость. А ты… Ты просто эгоистка. Тебе лишь бы фасады глянцевые да доводчики плавные. Подумаешь, кухня старая. Готовить можно? Можно. Плита работает? Работает. Что тебе еще надо? Понты перед подружками колотить?
Елена смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел чужой, агрессивный мужчина, который искренне считал, что её желания, её труд и её вклад в этот бюджет — ничто по сравнению с прохудившимся шифером в сорока километрах от города.
— Я работала на двух работах, — прошипела она, наклоняясь к нему через стол. — Я брала переводы по ночам. Я отказывала себе в лекарствах, когда болела спина. Чтобы ты взял и, не спросив меня, спустил всё на дачу? Ты вор, Андрей. Ты просто украл у меня эти деньги.
— Я не могу украсть свои деньги, — холодно отрезал он. — Я глава семьи. Я принимаю решения о распределении крупных сумм. Если я решил, что крыша важнее твоих дизайнерских закидонов, значит, так оно и есть. И не смей называть меня вором. Скажи спасибо, что я вообще позволяю тебе распоряжаться твоей зарплатой на шмотки и еду.
— Моей зарплатой? — Елена задохнулась от возмущения. — Да мы складывали всё в одну кучу! Ты получаешь столько же, сколько и я, а ешь за троих! Это были общие деньги! Общие!
— Были общие, стали целевые, — ухмыльнулся Андрей, вставая из-за стола. Он был спокоен той пугающей уверенностью человека, который считает себя правым по праву рождения. — Бригада заезжает завтра утром. Материалы уже куплены и завезены. Так что можешь орать сколько влезет, назад ничего не отыграешь. Смирись, Лена. Научись расставлять приоритеты. Сначала — безопасность близких, потом — твои хотелки.
Он подошел к холодильнику, открыл его и достал банку пива. Пшикнул, открывая, и сделал долгий глоток, глядя на жену поверх жестяной кромки.
— И да, мебельщикам позвони сама. Придумай что-нибудь. Скажи, что мы передумали. Или что нашли дешевле. Мне плевать, как ты будешь выкручиваться перед ними. Это твоя затея была с этой кухней, ты её и разгребай.
Елена стояла посреди убогой кухни, чувствуя, как внутри неё что-то ломается. Не надежда на ремонт, нет. Ломалось само понимание того, с кем она живет. Она смотрела на облупившуюся краску на газовой трубе и понимала: это не просто старая краска. Это декорации её персонального ада, в который её заперли без права на апелляцию.
Елена молча развернулась и вышла из кухни. Ей казалось, что если она останется там еще хоть на минуту, глядя на то, как Андрей спокойно глотает дешевое пиво, её просто разорвет на части. Она прошла по узкому, темному коридору, где под ногами привычно хрустнул отошедший кусок паркета, прикрытый сверху вытертым ковролином. Этот звук, который она слышала каждый день на протяжении пяти лет, сегодня прозвучал как хруст собственных костей.
Андрей, не ожидавший такой реакции — он-то думал, что она сейчас начнет плакать или умолять, — пошел следом, лениво шаркая тапками. Ему хотелось дожать ситуацию, утвердиться в своей правоте.
— Ну и куда ты побежала? — его голос звучал насмешливо. — В спальню рыдать в подушку? Лена, взрослей уже. Это просто деньги. Бумага. А там — дом. Родовое гнездо.
Елена резко остановилась в дверях гостиной и включила свет. Люстра, у которой работали только три рожка из пяти, тускло осветила унылое пространство.
— Родовое гнездо? — переспросила она, обводя рукой комнату. — А это тогда что, Андрей? Ночлежка для бездомных? Посмотри! Просто открой глаза и посмотри!
Она подошла к окну. Старые деревянные рамы, рассохшиеся еще во времена перестройки, были заклеены бумажным скотчем, который за зиму пожелтел и отваливался кусками. Из щелей даже сейчас, летом, тянуло сыростью и пылью с улицы.
— Видишь это? — она ткнула пальцем в подоконник, краска на котором вздулась пузырями. — Я каждую осень затыкаю эти дыры поролоном, как моя бабушка в войну. Зимой мы спим в шерстяных носках, потому что из окна дует так, что шторы шевелятся. Но тебе плевать, правда? Тебе главное, чтобы маме на голову дождик не капал. А то, что мы здесь живем как в склепе — это «нормально»?
Андрей прислонился плечом к дверному косяку и сделал еще глоток пива. Его лицо выражало крайнюю степень снисходительности.
— Не утрируй. Подумаешь, рамы старые. Дерево дышит, это экологично. Зато не этот твой пластик химозный. И вообще, Лен, ты сравниваешь несравнимое. Тут — эстетика и немного сквозняка. А там — стихия. Мать звонила, плакала, говорила, что у неё давление скачет каждый раз, когда тучи собираются. Она боится, понимаешь? Боится, что потолок рухнет. А ты боишься, что тебе перед подружками похвастаться нечем будет. «Ой, девочки, у меня новая столешница из искусственного камня!» Тьфу, мещанство.
Елена почувствовала, как к горлу подступает ком, но это были не слезы, а желчь.
— Мещанство? — тихо переспросила она. — Жить в чистоте и тепле — это мещанство? Андрей, ты посмотри на этот угол.
Она указала на стык стены и потолка, где расплывалось темное пятно плесени.
— Я отмываю это хлоркой каждые два месяца. Я дышу этой гадостью. У меня аллергия началась год назад, ты забыл? Врач сказал — споры грибка. Но мы не могли сделать гидроизоляцию швов снаружи, потому что мы копили! Мы экономили каждую копейку! Я ходила в пальто, которому семь лет! А ты… ты просто взял и отдал всё это, чтобы твоя мать могла сидеть на веранде и пить чай, не видя нас?
— Ты опять считаешь мои деньги? — Андрей нахмурился, его благодушное настроение начало испаряться. — Я тебе уже сказал: я зарабатываю, я решаю.
— Твои деньги? — голос Елены сорвался на крик. — Я получаю сорок пять тысяч, ты — пятьдесят. Мы вкладывали поровну! Поровну, Андрей! Я даже больше откладывала, потому что готовила дома, а не жрала бизнес-ланчи в кафе, как ты! Это была моя жизнь, мое время, мое здоровье!
Андрей отлип от косяка и шагнул к ней. Теперь он нависал над ней, и от него пахло дешевым пивом и агрессией.
— Заткнись, — процедил он сквозь зубы. — Не смей попрекать меня куском хлеба. Если бы ты была нормальной женой, ты бы понимала, что мать — это святое. А ты ведешь себя как базарная торговка. «Моё, твоё, я вложила». Семья — это не бухгалтерия, Лена. Это взаимовыручка. Но тебе этого не понять. Ты же у нас «городская», тебе комфорт подавай. Не нравится плесень? Возьми тряпку и вытри. Не нравится, что дует? Заклей лучше. Руки есть, не отвалятся.
Он говорил это с такой уверенностью, с таким искренним презрением к её усталости, что Елене стало страшно. Она вдруг поняла, что все эти три года жила с человеком, который не просто не любил её — он её презирал. Для него она была удобной функцией, стиральной машиной и мультиваркой с дополнительной опцией секса, но никак не партнером.
— Значит, так? — Елена отступила на шаг, упираясь спиной в холодную батарею. — Значит, я должна заклеивать окна и дышать плесенью, пока ты играешь в благородного рыцаря за мой счет? А ты не подумал, что мне это надоело? Что я не нанималась в прислуги к тебе и твоей маме?
— А куда ты денешься? — Андрей усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика. — Квартира, может, и твоя по документам, но ремонт-то здесь нужен капитальный. Сама ты его не потянешь. Ты без меня вообще ноль без палочки. Кто тебе розетку починит? Кто кран затянет? Мужик в доме нужен. Так что сиди и не чирикай. Сделаем мы твою кухню. Потом. Через годик-другой. Когда у матери всё наладится. Потерпишь. Не барыня.
Он допил пиво, с громким хрустом сжал банку в кулаке и бросил её прямо на пол, на вытертый ковролин.
— Убери, — бросил он, разворачиваясь, чтобы уйти в комнату к телевизору. — И приготовь что-нибудь нормальное на завтра. Котлеты эти жрать невозможно.
Но Елена не двинулась с места, чтобы поднять банку. Внутри неё, где-то очень глубоко, за слоями усталости и обиды, начала подниматься холодная, яростная волна. Она смотрела на смятый алюминий на полу и понимала: никакого «потом» не будет. Будет только эта банка, эта плесень и этот человек, который вытирает об неё ноги.
— Нет, Андрей, — сказала она громко, так, чтобы он услышал в коридоре. — Мы не закончили.
Андрей остановился, не оборачиваясь. Его плечи напряглись.
— Что тебе еще? — рявкнул он, теряя терпение. — Я хочу отдохнуть. Я устал.
— Ты устал? — Елена двинулась к нему. — Пойдем. Я покажу тебе, от чего я устала. Ты говоришь, у нас «нормально»? Пойдем, посмотрим на самое «нормальное» место в этом доме.
Она схватила его за рукав футболки. Андрей попытался вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой.
— Пусти, дура! — зашипел он.
— Нет, ты посмотришь! — Елена с неожиданной силой потянула его в сторону ванной комнаты. — Ты говоришь, там крыша течет? А давай посмотрим, что течет у нас!
Она толкнула дверь в ванную. Замок давно сломался, и дверь держалась на честном слове. В нос ударил густой, тяжелый запах сырости и канализации, который не выветривался никакими освежителями.
— Смотри! — крикнула она, включая свет. Лампочка под потолком жалобно мигнула.
Перед ними предстала картина полного разрушения, к которой они привыкли, но которая сейчас, в свете украденных шестисот тысяч, выглядела как преступление.
— Смотри! — Елена ткнула пальцем в стену над ванной. — Просто открой свои глаза и смотри, Андрей!
Ванная комната, освещённая тусклой сороковаттной лампочкой без плафона, выглядела как декорация к фильму о жизни в гетто. Стены были наполовину выкрашены масляной краской тошнотворно-зеленого цвета, а наполовину покрыты грязно-белой плиткой, которая помнила еще Брежнева. Но самое страшное было не в цвете. Плитка буквально отваливалась от старости и сырости. В трех местах, прямо над краном, квадраты кафеля держались на широком канцелярском скотче, который Елена наклеила крест-накрест. Под скотчем пузырилась черная плесень, и при каждом прикосновении стена глухо отзывалась, словно была пустой внутри.
— Ты видишь этот скотч? — голос Елены звенел от напряжения, отражаясь от голого кафеля. — Я каждый раз моюсь и боюсь, что этот кусок керамики рухнет мне на ногу и перерубит сухожилия. Три года, Андрей! Три года я заклеиваю стену скотчем и говорю себе: «Потерпи, Лена, скоро ремонт. Мы же копим. Андрей же обещал». А ты… ты просто взял и отдал наши деньги, чтобы твоя мать могла пить чай на сухой веранде?
Андрей стоял в дверном проеме, занимая собой почти всё пространство тесного санузла. Его лицо исказила гримаса отвращения. Ему было противно не от вида разрухи, а от того, что его заставляют на это смотреть, тычут носом, как нашкодившего кота.
— Ну и что? — буркнул он, отводя взгляд. — Висит же? Не падает? Тебе лишь бы драматизировать. Ну, отходит пара плиток. Можно на «Момент» приклеить. Зачем сразу капитальный ремонт за полмиллиона? Можно было просто подмазать.
— Подмазать?! — Елена истерически рассмеялась. Она шагнула к стене и резко, с силой дернула за край отклеившегося скотча. Липкая лента с противным звуком отошла от влажной поверхности.
Плитка, лишенная последней поддержки, медленно накренилась и с грохотом рухнула в чугунную ванну, расколовшись на три острых куска. Звук удара был оглушительным в тесном помещении. Эмаль ванной, и без того истертая до шершавости, получила очередной скол.
— Вот тебе «подмазать»! — закричала она, поворачиваясь к мужу. — Всё гнилое, Андрей! Всё! Трубы текут, за унитазом лужа, которую я вытираю каждое утро! Мне стыдно людей в дом позвать! Подруги спрашивают: «Когда новоселье?», а я вру, что мы всё еще выбираем дизайн-проект! А мы выбираем между скотчем и клеем «Момент», потому что твоему величеству маме дует!
Андрей смотрел на осколки в ванной. В его глазах что-то потемнело. Этот звук разбитой керамики, этот крик жены, её обвиняющий палец — всё это сорвало в нем какой-то предохранитель. Он чувствовал себя униженным. Она смела указывать ему на его несостоятельность. Она смела требовать. Она, которая живет в его тени.
Он молча развернулся и вышел в коридор.
— Куда ты пошел?! — крикнула Елена ему в спину. — Мы не договорили! Ты не уйдешь от ответа!
Андрей вернулся через секунду. В руке он сжимал тяжелый молоток с прорезиненной ручкой, который валялся в ящике с инструментами в прихожей. Вид у него был бешеный. Ноздри раздувались, на шее вздулась жила.
— Тебе не нравится плитка? — тихо, угрожающе спросил он, заходя в ванную и оттесняя Елену к раковине. — Тебе стыдно перед подружками? Тебе скотч мешает?
— Ты что делаешь? — Елена вжалась поясницей в холодный край раковины, испуганно глядя на молоток. — Андрей, положи…
— Я решаю проблему! — заорал он так, что у Елены заложило уши. — Раз тебе так плохо живется, я тебе помогу! Не нравится старая плитка? Да пожалуйста! Не будет её!
Он с размаху ударил молотком по стене. Удар был страшной силы. Плитка не просто треснула — она взорвалась фонтаном крошки и пыли. Осколки брызнули во все стороны, зазвенели по дну ванной, ударили по ногам.
— Андрей, стой! Ты больной?! — завизжала Елена, закрывая лицо руками от летящей шрапнели.
Но Андрей уже не слышал. Он вошел в раж. Он крушил стену с методичной, звериной жестокостью. Удар. Еще удар. Старая советская кладка сыпалась, обнажая серый бетон и дранку. Пыль мгновенно заполнила маленькое помещение, забивая нос и горло.
— Комфорт тебе нужен?! — орал он, нанося удары в такт словам. — Ремонт тебе нужен?! На! Получай свой ремонт! Вот тебе демонтаж! Бесплатно! Я же мужик, я же всё могу!
Он бил по уцелевшим квадратам, превращая их в керамическое месиво. Он уничтожал то немногое, что еще создавало иллюзию жилого помещения. В этом акте вандализма выплескивалась вся его злоба — на свою несостоятельность, на постоянную нехватку денег, на требовательную мать, на жену, которая посмела чего-то хотеть. Но виноватой для него была только она — Елена.
— Мама ему не нравится! Дача ей мешает! — рычал он, тяжело дыша и вытирая пот со лба тыльной стороной руки, в которой всё еще был зажат молоток. — Мать меня вырастила! А ты кто такая? Приживалка! Ты должна ноги мне целовать, что я с тобой живу!
Очередной удар пришелся по углу, и оттуда вывалился кусок цемента размером с кулак, чуть не задев ногу Елены. Она стояла, сжавшись в комок, вся покрытая белой пылью, как статуя. В волосах застряла крошка, на щеке краснела царапина от отлетевшего осколка. Она смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, в которых ужас сменился странной, ледяной пустотой.
Андрей остановился только тогда, когда добрая половина стены превратилась в руины. Ванна была завалена мусором, на полу хрустело битое стекло. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он опустил молоток, чувствуя пьянящее чувство власти и разрядки. Он показал, кто здесь хозяин.
— Вот так, — выдохнул он, глядя на дело рук своих с мрачным удовлетворением. — Теперь у тебя есть реальный повод делать ремонт. Хотела изменений? Получай. Иди и зарабатывай на новую плитку сама. А мои деньги не трожь. Мои деньги — это для мамы.
Он швырнул молоток прямо в кучу строительного мусора в ванной. Грохот металла о керамику поставил точку в этом безумии.
— Убирай, — бросил он, проходя мимо замершей жены, задев её плечом. — Развела тут срач. Дышать нечем.
Андрей вышел из ванной, оставив за собой облако цементной пыли и разрушенную жизнь, будучи абсолютно уверенным, что преподал жене хороший урок послушания.
Цементная пыль медленно оседала, покрывая Елену серым налетом, делая её похожей на призрака в собственном доме. В ушах всё еще стоял звон от ударов молотка и грохот осыпающейся керамики. Андрей, тяжело ступая, прошел на кухню. Послышался шум воды — он смывал с рук грязь, словно рабочий после тяжелой смены. Он чувствовал себя победителем. Он поставил точку. Он показал, кто в доме хозяин и чьи решения здесь закон.
Елена сделала глубокий вдох. Воздух был горьким, с привкусом известки и безнадежности. Она медленно провела ладонью по лицу, стирая пыль. Странно, но страха больше не было. Истерика, которая подступала к горлу еще пять минут назад, исчезла, выжженная той яростью, с которой муж уничтожал их ванную. Вместо слез пришла ледяная, кристалльная ясность. Она посмотрела на груду обломков в ванной — это было всё, что осталось от их брака. Руины.
Она вышла из ванной, перешагнув через куски плитки, и направилась не за веником и совком, как того ждал Андрей, а в кладовку. Там, на нижней полке, лежал рулон плотных, черных мешков для строительного мусора на сто двадцать литров. Она взяла весь рулон.
— Ну что, успокоилась? — крикнул Андрей из кухни. Он снова сидел за столом, чувствуя приятную расслабленность в мышцах. — Давай, начинай разгребать. Завтра я, так уж и быть, куплю мешок цемента, замажу дыры. Будет у тебя лофт.
Елена не ответила. Она прошла в спальню и с грохотом распахнула дверцы платяного шкафа. Звук удара дерева о дерево заставил Андрея насторожиться, но он не встал.
Елена действовала быстро и безжалостно. Она не складывала вещи. Она срывала их с вешалок вместе с «плечиками» и трамбовала в черное чрево мешка. Рубашки, которые она гладила по утрам, его брюки, джинсы, свитера — всё летело в кучу, превращаясь в бесформенное тряпье.
Она набила первый мешок до отказа за минуту. Завязала узел так туго, что побелели костяшки пальцев. Схватила второй. Туда полетело белье из ящиков, носки, его документы с полки, зарядки, провода. Она сгребала его жизнь в мусорные пакеты с тем же методичным остервенением, с каким он крушил стену.
— Эй, я не слышу, чтобы ты мела пол! — Андрей появился в дверях спальни, вытирая руки полотенцем. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел, что происходит. — Ты что творишь, больная?
Елена молча запихнула его зимнюю куртку во второй мешок и потянула за завязки.
— Я спрашиваю, ты что делаешь?! — заорал он, бросаясь к ней и пытаясь вырвать пакет из рук. — А ну положила на место! Ты берега попутала?
Елена резко выпрямилась. Она была вся в белой пыли, с растрепанными волосами и горящими глазами. Она оттолкнула его руку с такой силой и брезгливостью, что Андрей отшатнулся.
— Я убираю мусор, Андрей, — её голос был тихим, сухим и твердым, как бетон. — Ты же сам сказал: развела тут срач, надо убирать. Вот я и убираю. Самый главный мусор в этой квартире — это ты.
— Ты совсем рехнулась? — он опешил. — Это и моя квартира! Я муж! Ты не имеешь права…
— Это квартира моей бабушки, — перебила она, глядя ему прямо в переносицу. — Ты здесь никто. У тебя здесь нет даже прописки, ты прописан у своей драгоценной мамочки в её развалюхе. Здесь нет ни одного твоего сантиметра. И теперь здесь не будет ни одной твоей вещи.
Она схватила оба тяжелых мешка и потащила их в коридор. Пластик шуршал по полу, как погребальный саван.
— Стой! — Андрей побежал за ней, хватая за плечо. — Ты никуда это не вынесешь! Я сейчас… я тебе сейчас вломлю, сука!
Елена резко развернулась. В её руке оказалась тяжелая связка ключей, которую она выхватила с тумбочки. Она замахнулась, и Андрей инстинктивно дернулся назад.
— Только тронь, — прошипела она. — Только попробуй меня коснуться. Я вызову наряд и напишу заявление, что ты разгромил квартиру в пьяном угаре. Посмотри на ванную, Андрей. Кто тебе поверит? Ты невменяемый. Тебя заберут в обезьянник, а потом выпишут запрет на приближение. Хочешь проверить?
Андрей замер. Он видел этот взгляд. В нем не было ни капли той Елены, которая экономила на колготках и готовила ему борщи. Перед ним стоял враг. Опасный, загнанный в угол враг.
Пока он колебался, Елена распахнула входную дверь. Она с силой вытолкнула первый мешок на лестничную площадку. Он покатился по ступеням вниз, глухо ударяясь о бетон. Следом полетел второй.
— Вон, — сказала она, указывая на открытую дверь.
— Лен, ты дуришь, — Андрей попытался сменить тактику, натянув кривую усмешку, хотя внутри у него всё сжалось от холода, тянущего из подъезда. — Ночь на дворе. Куда я пойду? Ну погорячились, с кем не бывает. Давай поговорим нормально. Я же для нас старался, ну, перегнул немного…
— Для нас? — она рассмеялась, и этот смех был страшнее её крика. — Ты старался для мамы. Ты украл мои деньги для мамы. Ты разбил мой дом ради своего эго. Вот и иди к маме.
Она шагнула к нему, тесня его к выходу. От неё исходила такая волна решимости, что он, здоровый мужик, невольно попятился.
— У твоей мамы теперь отличная крыша, Андрей. Новая. Дорогая. За шестьсот тысяч, — чеканила она каждое слово, загоняя их в него, как гвозди. — Вот и иди туда. Живи там. Спи под этой крышей. Жри под этой крышей. Может, она тебя и согреет. А здесь тебе ловить нечего.
— Ты пожалеешь, — злобно выплюнул он, оказавшись на пороге. — Ты приползешь ко мне, когда у тебя кран потечет! Ты без меня сгниешь в этой халупе! Кому ты нужна, разведенка нищая?
— Я лучше сгнию одна, чем буду жить с крысой, — отрезала Елена.
Она сделала последнее движение — толкнула его в грудь обеими руками. Андрей не удержал равновесия и вывалился на грязный кафель лестничной площадки, едва не споткнувшись о мешок со своими трусами.
— Ключи, — потребовала она, протянув руку.
— Хер тебе, — огрызнулся он, шаря по карманам.
— Я завтра же сменю замки, — равнодушно сказала Елена. — Оставишь себе на память. Будешь открывать ими мамин сарай.
Она поймала его полный ненависти взгляд и, не дрогнув, захлопнула дверь.
Щелкнул замок. Один оборот. Второй. Лязгнула задвижка.
Елена прижалась лбом к холодному металлу двери. Сердце колотилось где-то в горле. За дверью было тихо. Потом послышался глухой удар ногой по косяку и отборный мат. Звук удаляющихся шагов, шуршание пакетов, которые волокли по ступеням, и, наконец, хлопнувшая дверь подъезда.
В квартире наступила тишина. Мертвая, тяжелая, пыльная тишина. Елена сползла по двери на пол, прямо на грязный ковролин. Она сидела в темноте прихожей, вся в побелке, в разрушенной квартире, без денег и без мужа.
Она посмотрела на свои руки. Они были грязными, ногти сломаны. Но она впервые за три года чувствовала, что дышит. Воздух был полон пыли, но он был её собственным. Она поднялась, отряхнула колени и пошла на кухню. Взяла телефон, открыла приложение банка и заблокировала общую карту, которая была привязана к счету Андрея.
— Ничего, — сказала она вслух пустой кухне. — Плитку я собью до конца сама. А стены покрашу. В белый.
Она взяла веник и пошла выметать осколки чужой жизни из своей ванной…
