— Ты опять надела это платье?! Я же сказал, что оно делает тебя похожей на дешевую девку! И смой эту красную помаду немедленно! Ты идешь со мной, а не на панель! Если ты сейчас же не переоденешься в то, что я выбрал, мы никуда не идем, и ты будешь сидеть дома все выходные! — голос Олега прозвучал не громко, но с той звенящей, металлической интонацией, от которой у Марины мгновенно холодели руки.
Марина замерла с открытым тюбиком туши в руке. Секунду назад она улыбалась своему отражению в высоком зеркале спальни, радуясь тому, как глубокий винный цвет бархата оттеняет бледность её кожи и придает загадочный блеск серым глазам. Платье сидело идеально. Это был строгий «футляр» длиной чуть ниже колена, с закрытым воротом и длинными рукавами — образец элегантности и сдержанности. Но Олег видел не ткань и не крой. Он видел что-то свое, рожденное в темных недрах его воспаленного собственничества.
— Олег, это юбилей Сережи, — Марина попыталась сохранить голос ровным, хотя сердце уже начало предательски колотиться о ребра, сбивая дыхание. — Там будет банкет, живая музыка, гости в вечерних нарядах. Я не могу пойти в том сером брючном костюме, который ты достал. Он для офиса, а не для праздника.
Олег стоял в дверном проеме, загораживая собой свет из коридора. На нем была белоснежная, накрахмаленная до хруста рубашка и идеально отутюженные брюки. Он выглядел безупречно, как картинка из журнала успеха, если не смотреть в его глаза. В них плескалась холодная, мутная ярость, смешанная с брезгливостью. Он медленно вошел в комнату, и пространство вокруг словно сжалось, выкачивая воздух.
— Ты меня не слышишь? — он подошел к ней вплотную, встав за спиной так, что их взгляды встретились в зеркале. — Я сказал: ты выглядишь вульгарно. Этот цвет кричит: «Возьми меня». Ты специально это делаешь? Хочешь, чтобы все Сережины дружки пялились на твою задницу, пока я буду говорить тост? Тебе мало меня? Тебе нужно внимание посторонних мужиков?
— Никто не будет пялиться, Олег, перестань, — Марина отложила тушь, стараясь не делать резких движений. Руки предательски дрожали. — Платье абсолютно закрытое. Я купила его специально для таких случаев, чтобы соответствовать тебе. Чтобы тебе не было стыдно за меня.
— Мне уже стыдно, — процедил он, наклоняясь к её уху. От него пахло дорогим парфюмом и опасностью. — Мне стыдно, что моя жена не понимает элементарных вещей. Ты обтянула себя этим бархатом, как сосиску в пленке. Ты выставила напоказ все, что должно быть скрыто. У тебя нет ни грамма вкуса, Марина. Ты, как сорока, хватаешь все яркое, блестящее, думая, что это делает тебя королевой. А на деле ты выглядишь как провинциалка, приехавшая покорять столицу своим телом.
Марина сглотнула горький ком в горле. Внутри все протестовало. Ей тридцать два года, она работает, она следит за собой, и это платье действительно было красивым. Но спорить с Олегом, когда он в таком состоянии, было все равно что тушить пожар бензином. Однако обида жгла сильнее страха.
— Я не переоденусь, — тихо, но твердо сказала она, глядя в зеркало на его искаженное злобой лицо. — Мы опаздываем. Такси приедет через десять минут. Я потратила два часа на сборы. Я хочу выглядеть женщиной, а не серым пятном.
Олег молчал несколько долгих секунд. Тишина в комнате стала плотной, ватной. Он медленно положил тяжелые руки ей на плечи. Пальцы сжались на мягкой ткани платья, причиняя боль, но Марина не шелохнулась, зная, что любая попытка вырваться только раззадорит его.
— Женщиной? — переспросил он шепотом, от которого по спине побежали мурашки. — Ты думаешь, это тряпье делает тебя женщиной? Ты ошибаешься, дорогая. Оно делает тебя посмешищем. Ты правда не видишь? Или притворяешься?
Он резко развернул её к себе лицом. В его глазах не было любви, не было даже гнева — только холодный расчет и желание подавить, стереть её личность в порошок, превратить в удобную функцию.
— Посмотри на себя, — он ткнул пальцем в сторону зеркала. — У тебя жирные руки. Этот рукав их только подчеркивает. У тебя, прости господи, бедра как у кобылы, а ты их обтянула. Ты думаешь, это красиво? Красиво — это скромность. Красиво — это когда жена украшает мужа своим поведением, а не своим мясом.
— У меня нормальная фигура, Олег! — воскликнула Марина, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты портишь вечер перед самым выходом? Мы же договаривались…
— Мы договаривались, что ты будешь вести себя достойно! — рявкнул он, и маска спокойствия слетела с него. — А ты устраиваешь провокации! Ты накрасила губы этой дрянью, чтобы все видели твой рот! Смывай! Сейчас же! И снимай это убожество!
— Нет! — Марина отступила на шаг назад, упираясь бедрами в туалетный столик. Баночки с кремом жалобно звякнули. — Я не буду смывать. Я не пойду в старых вещах. Или мы идем так, или я остаюсь дома!
Это была ошибка. Марина поняла это в то же мгновение, когда увидела, как изменилось лицо мужа. Его кожа пошла красными пятнами, а губы растянулись в нехорошей, кривой усмешке. Ультиматумы в этом доме имел право ставить только один человек. И это была не она.
— Ах, ты остаешься дома? — протянул он вкрадчиво, делая шаг к ней. — Нет, милая. Так просто ты не отделаешься. Ты хотела, чтобы на тебя смотрели? Хорошо. Сейчас мы посмотрим. Мы очень внимательно на тебя посмотрим.
Он схватил её за локоть. Его хватка была железной, причиняющей боль. Марина вскрикнула, но он уже тащил её прочь из спальни, в коридор, где висело огромное ростовое зеркало под яркими галогенными лампами.
— Идем, — шипел он ей в ухо, пока она спотыкалась на высоких каблуках, пытаясь удержать равновесие. — Идем к свету. Я покажу тебе каждую твою складку, каждый твой изъян, который ты так старательно вывалила наружу. Ты у меня сейчас увидишь правду, а не свои фантазии.
Галогенные лампы в прихожей вспыхнули с яркостью операционной, заливая пространство безжалостным, мертвенно-белым светом. В этом освещении не было места полутонам и загадке, оно выжигало уют, оставляя только голые факты. Олег с силой развернул Марину к зеркальной стене шкафа-купе, удерживая её за плечи так, словно хотел вдавить в стеклянную поверхность.
— Смотри! — приказал он, и его отражение нависло над ней темной грозовой тучей. — Смотри внимательно и не смей отворачиваться. Ты видишь то, что вижу я? Или ты настолько ослепла от собственного самолюбования?
Марина зажмурилась, пытаясь спрятаться от этого навязанного, искаженного взгляда на саму себя, но Олег больно сжал пальцы на её трапеции, заставляя распахнуть глаза.
— Посмотри на свои ноги, — его голос стал сухим и деловитым, как у патологоанатома. — Ты считаешь, что эти кривые палки можно выставлять напоказ? Бархат облегает колени, и что мы видим? Видим суставы, которые выпирают, как у старой клячи. Ты думаешь, это сексуально? Это отвратительно. Мужики будут смеяться, Марина. Они будут тыкать пальцами и шептаться, что у Олега жена не умеет скрывать свои недостатки.
— У меня нормальные ноги… — прошептала она, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной комок. — Я занимаюсь спортом…
— Спортом она занимается, — передразнил он с ядовитой усмешкой. — Посмотри на живот. Видишь эту складку? Вот здесь, над поясом? Ткань натянулась. Это жир, Марина. Банальный, рыхлый жир. Ты похожа на гусеницу, которую попытались запихнуть в корсет. Тебе тридцать два, а тело у тебя рыхлое, как у бабки. И ты в этом — в этом куске дешевой тряпки — собралась идти к элите? Позорить меня?
Олег отпустил одно плечо и начал тыкать пальцем в её живот, в бедра, в руки. Каждое прикосновение было унизительным, оно словно ставило клеймо «брак» на её теле. Он методично уничтожал её уверенность, вытаскивая наружу несуществующие изъяны, раздувая их до гротескных размеров.
— А руки? — продолжал он экзекуцию. — Посмотри на этот трицепс. Он висит. Ты машешь рукой, и он трясется, как желе. В этом платье руки открыты до локтя. Ты хочешь, чтобы все видели это дряблое мясо? Я — нет. Я хочу видеть рядом с собой достойную женщину, а не это недоразумение.
Марина смотрела в зеркало, и страшный морок начинал действовать. Под гипнозом его уверенного, злого голоса она вдруг действительно увидела в отражении не стройную молодую женщину, а какое-то нелепое, оплывшее существо в вульгарном красном мешке. Платье, которое пять минут назад казалось ей верхом совершенства, теперь душило, жало, казалось ей второй кожей прокаженного.
— Снимай, — вдруг резко оборвал поток оскорблений Олег. — Немедленно снимай это убожество. Я не выпущу тебя из квартиры в таком виде.
— Олег, пожалуйста… — Марина попыталась отступить, но зеркало за спиной не давало путей к отступлению. — Мы же опоздаем. У меня нет времени переодеваться, макияж не подойдет под другое…
— Плевать я хотел на твой макияж! — его лицо перекосило от бешенства. — Ты не слышишь? Я сказал: снимай! Ты не пойдешь позорить меня своим целлюлитом и кривыми ногами! Или ты раздеваешься сама, или я помогу.
Он шагнул к ней, протягивая руки к горловине платья. Марина инстинктивно закрылась руками, пытаясь защитить вещь, которая стоила ей половины зарплаты и стольких надежд.
— Не трогай! — крикнула она, и в её голосе прорезались истеричные нотки. — Ты не имеешь права! Это моё платье!
— Твоё? В этом доме нет ничего твоего, пока ты живешь за мой счет и ведешь себя как идиотка! — взревел Олег.
Он схватил ткань на груди, сгребая нежный бархат в кулак вместе с её кожей. Марина вскрикнула от боли, но он не остановился. Рывок был резким, звериным. Послышался сухой, тошнотворный треск рвущейся ткани. Шов на вороте не выдержал, пополз вниз, обнажая плечо и лямку бюстгальтера.
— Вот так! — торжествующе выдохнул Олег, отбрасывая её руку. — Теперь проблема решена. В рванье ты точно никуда не пойдешь.
Марина застыла, глядя на прореху, змеящуюся по груди. Дорогой бархат висел жалкими лохмотьями. Вместе с тканью порвалось что-то внутри неё самой — тонкая струна терпения и надежды на то, что этот вечер еще можно спасти.
— Ты порвал его… — прошептала она, не веря своим глазам. — Ты просто взял и порвал…
— Я спас тебя от позора, дура! — рявкнул он, ни капли не раскаиваясь. — Скажи спасибо, что я не сорвал его с тебя полностью прямо здесь. Теперь у тебя нет выбора. Быстро снимай эти тряпки и выкидывай в мусорку. Там этому барахлу и место.
Он отвернулся от зеркала, даже не взглянув на её дрожащие губы и полные ужаса глаза. Для него инцидент был исчерпан, логическая задача решена: неправильный объект устранен, оставалось только привести «имущество» в надлежащий вид.
— У тебя две минуты, — бросил он через плечо, направляясь в спальню. — Пока я ищу тебе нормальную одежду, чтобы ты избавилась от этих лохмотьев. И не вздумай реветь. Распухший нос тебя тоже не украсит, хотя куда уж хуже.
Марина осталась стоять у зеркала одна. В ярком свете ламп она видела женщину с обнаженным плечом, в разорванном платье, которое теперь действительно выглядело жалко и нелепо. Она чувствовала себя голой, раздавленной и бесконечно уродливой — именно такой, какой её хотел видеть он.
Олег вернулся из спальни через минуту, неся в руках ворох одежды, словно это было грязное белье, предназначенное для стирки. Он брезгливо держал вещи двумя пальцами, демонстрируя свое отношение к тому, во что собирался облачить жену. Это были не просто старые вещи — это был архив её неудач и безликости: растянутый серый свитер с высоким, душащим горлом, который Марина надевала только во время простуды или поездок на дачу, и широкие черные брюки из дешевой синтетики, потерявшие форму еще три года назад.
— Вот, — он швырнул вещи прямо в неё. Тяжелый шерстяной ком ударил Марину в грудь, заставив пошатнуться. — Одевайся. Это твой уровень. В этом ты будешь выглядеть скромно и пристойно, как и полагается замужней женщине, а не дешевой актрисе погорелого театра.
Марина машинально прижала к себе колючую шерсть. От свитера пахло пылью, слежавшимся шкафом и безнадежностью. Она посмотрела на мужа поверх серого клубка, и в её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на мольбу, на последнюю попытку достучаться до его рассудка.
— Олег, это же старые вещи… На свитере катышки, брюки лоснятся на коленях, — голос её звучал глухо, словно через вату. — Там будут люди в смокингах, в вечерних платьях. Сережа пригласил партнеров по бизнесу. Ты же сам хотел произвести впечатление. Как я появлюсь в этом? Они подумают, что мы нищие или сумасшедшие.
— Они подумают, что у меня скромная жена, которая знает свое место и не пытается затмить хозяина вечера, — жестко парировал Олег, скрестив руки на груди. — А то, что вещи старые — так это даже лучше. Это покажет, что ты не транжира. Что ты ценишь то, что у тебя есть. Давай, шевелись. Или ты хочешь, чтобы я и это на тебя сам напялил? Поверь, я церемониться не буду.
Марина опустила голову. Спорить было бесполезно, и, что страшнее всего, опасно. Она чувствовала, как внутри неё умирает остаток достоинства, уступая место животному инстинкту самосохранения. Дрожащими пальцами она стянула с плеч остатки разорванного бархатного платья. Красная ткань, еще недавно бывшая символом праздника, теперь валялась у её ног бесформенной лужей крови.
Она быстро, судорожно натянула брюки. Ткань неприятно холодила кожу, пояс врезался в живот. Затем она нырнула в свитер. Грубая шерсть тут же начала колоть шею и руки, вызывая зуд. Высокий ворот плотно обхватил горло, словно удавка. Марина подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрело серое, бесформенное нечто. Мешковатый силуэт полностью скрыл фигуру, превратив молодую женщину в уставшую, забитую тень.
— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Олег, оценивающе оглядывая её с головы до ног. — Совсем другое дело. Никакой пошлости. Никакого вызова. Сразу видно — порядочная женщина, а не подстилка. Тепло, удобно, закрыто. И никто не будет на тебя пялиться.
Он подошел ближе, и его лицо вдруг снова исказилось недовольством. Он прищурился, разглядывая её лицо. Контраст между убогой одеждой и профессиональным вечерним макияжем был разительным. Идеальный тон, графичные стрелки, яркая помада — всё это теперь смотрелось на фоне растянутого свитера как чужеродный элемент, как клоунская маска на монахине.
— Хотя нет, — протянул он, и в его голосе зазвучали новые, угрожающие нотки. — Что-то все равно не так. Ты выглядишь как пугало, которое накрасили перед сожжением. Эта штукатурка… Она всё портит. Она выдает твою гнилую сущность, Марина. Глаза накрасила, губы намалевала… Для кого? Всё-таки надеешься кого-то подцепить? Даже в этом мешке надеешься?
— Я просто не успела смыть… — начала было Марина, отступая назад, но уперлась спиной в шкаф. — Я сейчас пойду в ванную, возьму ватные диски…
— Нет времени! — рявкнул Олег. — Мы и так из-за твоих капризов опаздываем на полчаса. Никакой ванной. Ты не заслужила комфортного умывания.
Он сделал резкий шаг вперед и, прежде чем Марина успела закрыть лицо руками, схватил её за подбородок. Его пальцы впились в щеки, фиксируя голову в неподвижном положении. Марина дернулась, но хватка была железной.
— Стой смирно, — прошипел он ей в лицо. — Я сам поправлю. Я сделаю твое лицо соответствующим твоему нутру.
Он поднял правую руку и с силой провел большим пальцем по её губам. Яркая, стойкая помада размазалась жирным красным пятном по подбородку и щеке, словно свежая ссадина. Марина вскрикнула от боли — он давил сильно, грубо растирая нежную кожу.
— Вот так, — приговаривал он, входя в раж. — Никакой красноты. Никакого соблазна.
Затем он перенес палец выше, к глазам. Марина инстинктивно зажмурилась, и это стало её ошибкой. Олег с силой провел ладонью по её векам, размазывая тушь, тени и подводку. Он тер её лицо, как трут грязное пятно на столешнице, не заботясь о том, что причиняет боль. Черные разводы смешались с тональным кремом, превращаясь в грязь. Он растирал эту грязь по её лбу, по носу, по щекам, превращая красивое лицо в уродливую гримасу плачущего клоуна.
— Не надо! Мне больно! — взмолилась Марина, пытаясь вырваться, но он держал крепко, наслаждаясь процессом разрушения.
Наконец он отпустил её. Марина тяжело дышала, лицо горело огнем, кожа саднила от грубого трения. Она боялась открыть глаза, чувствуя, как липкая смесь косметики склеивает ресницы.
Олег отступил на шаг и посмотрел на дело своих рук. На его губах играла торжествующая ухмылка художника, закончившего шедевр. Перед ним стояла женщина в старых тряпках, с лицом, перепачканным черными и красными полосами, растрепанная и униженная.
— Вот теперь гармония, — сказал он спокойно, доставая из кармана брюк белоснежный носовой платок и тщательно вытирая испачканные пальцы. — Вот теперь ты выглядишь так, как заслуживаешь. Уродина. Серая, грязная моль. Никакой фальши, только правда. Посмотри в зеркало, Марина. Запомни этот образ. Это и есть ты настоящая, без всей этой дорогой шелухи, которую я тебе покупаю.
Марина не повернулась к зеркалу. Ей не нужно было видеть отражение, чтобы знать, во что он её превратил. Она чувствовала себя грязной, сломанной куклой, которую хозяин изуродовал просто потому, что у него было плохое настроение. Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались, прокладывая светлые дорожки по грязному месиву на щеках, но она не издала ни звука, боясь спровоцировать новый приступ его агрессии.
Марина стояла посреди коридора, судорожно сжимая в руках маленькую вечернюю сумочку, которая теперь смотрелась в её руках как чужеродный предмет, как осколок другой, нормальной жизни. Она всё еще ждала. Годами выработанный рефлекс подчинения заставлял её думать, что экзекуция окончена, что теперь, когда она выполнила все его безумные требования — надела старое тряпье, позволила изуродовать себе лицо, — он смилостивится и возьмет её с собой. Она была готова идти даже так, в виде огородного пугала, лишь бы не оставаться одной в этой давящей тишине квартиры, лишь бы не давать ему повода для новых обвинений в непослушании.
Олег тем временем спокойно подошел к вешалке. Он снял с плечиков свое кашемировое пальто, стряхнул с лацкана невидимую пылинку и начал одеваться. Его движения были плавными, уверенными, исполненными самолюбования. Он поправил шарф перед зеркалом, бросив короткий взгляд на свое безупречное отражение, а затем перевел глаза на жену. В его взгляде не было ни капли жалость, только холодное, брезгливое отвращение, словно он смотрел на раздавленное насекомое, которое забыли убрать с паркета.
— Ты чего стоишь? — спросил он будничным тоном, застегивая пуговицы пальто. — И зачем ты вцепилась в клатч? Положи на место.
Марина вздрогнула, но сумочку не выпустила. Пальцы побелели от напряжения.
— Мы же… мы же едем? — её голос сорвался на хрип. — Я сделала всё, как ты сказал. Я переоделась. Я готова. Пожалуйста, Олег, мы очень опаздываем.
Олег замер. Он медленно повернул голову в её сторону, и на его лице появилась злая, кривая усмешка, от которой у Марины внутри всё похолодело. Он начал смеяться — тихо, сухо, без радости. Этот смех был страшнее крика.
— Едем? — переспросил он, наслаждаясь моментом. — Ты серьезно думаешь, что я повезу тебя в таком виде к людям? К моим партнерам? К друзьям? Ты в зеркало смотрела, чучело?
— Но ты сам… ты сам заставил меня это надеть… ты сам сделал это с моим лицом… — пролепетала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Я просто показал твою истинную сущность, — жестко оборвал её Олег, надевая кожаные перчатки. Он тщательно расправлял каждый палец, не глядя на неё. — Но это не значит, что я собираюсь позориться, демонстрируя эту «красоту» обществу. Ты выглядишь как городская сумасшедшая. Грязная, заплаканная, в каких-то обносках. Ты думаешь, мне нужно, чтобы за моей спиной шептались? Чтобы все думали, что я живу с умалишенной бомжихой?
Он шагнул к ней вплотную, нависая всей своей массой, подавляя волю. От него пахло дорогой кожей и ледяным холодом улицы.
— Ты остаешься дома, Марина, — отчеканил он каждое слово, вбивая их в неё, как гвозди. — Это твоё наказание. Ты испортила мне вечер своими капризами, своим вульгарным платьем, своим желанием выделиться. Ты хотела внимания? Вот тебе внимание: сиди в четырех стенах и думай над своим поведением. Посмотри на себя. Кто ты такая? Ты ноль без меня. И сегодня ты будешь сидеть здесь и осознавать своё ничтожество.
— Олег, не оставляй меня, пожалуйста… — слезы снова хлынули из глаз, размывая грязь на лице еще сильнее. — Я умоюсь! Я переоденусь обратно, я надену другое, я успею! Не уходи один! Что люди скажут?
— Людям я скажу правду, — он презрительно скривил губы. — Я скажу, что моя жена заболела. Что у неё приступ. Истерика. Что она неадекватна. И поверь мне, глядя на меня, спокойного и выдержанного, и представляя тебя такой, какой ты являешься сейчас, они мне поверят. Они посочувствуют мне, бедному мужу, который вынужден терпеть такую обузу.
Он развернулся и пошел к входной двери. Его шаги гулко отдавались в коридоре, отсчитывая последние секунды её надежды. Марина сделала шаг за ним, протянув руку, словно пытаясь удержать уходящий поезд, но наткнулась на его взгляд — такой ледяной, что она приросла к полу.
— Не смей выходить из квартиры, — бросил он, взявшись за ручку двери. — И не вздумай кому-то звонить и жаловаться. Если я узнаю, что ты открыла рот — ты пожалеешь так, как никогда в жизни не жалела. Смой с себя эту грязь, приберись в квартире и жди меня. Я вернусь поздно. Буду праздновать. Без тебя. Потому что ты праздника не заслужила.
Дверь открылась, впуская в душную, пропитанную страхом квартиру поток свежего воздуха с лестничной клетки. Олег вышел, даже не оглянувшись. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась перед носом Марины с глухим, окончательным стуком, отрезая её от внешнего мира.
Затем последовал звук, который был страшнее любых слов. Скрежет ключа в замочной скважине.
Один оборот. Щелк. Второй оборот. Щелк.
Марина стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь. Она слышала, как он проверяет ручку снаружи, убеждаясь, что надежно запер свою жертву в клетке. Слышала бодрый цокот его каблуков по ступенькам, удаляющийся вниз, к свободе, к празднику, к жизни. Потом хлопнула дверь подъезда, взвизгнула сигнализация его машины, зашумел мотор, и всё стихло.
Она осталась одна. В старом колючем свитере, в нелепых брюках, с лицом, превращенным в грязную маску клоуна. В углу валялось разорванное красное платье — яркая тряпка, напоминающая о том, что еще час назад она верила в счастье. В квартире повисла мертвая, звенящая тишина, в которой слышалось только её собственное, прерывистое дыхание. Никаких криков, никакого битья посуды. Только холодное осознание того, что выхода нет. Она медленно сползла по стене на пол, прямо под вешалкой, обхватила колени руками и уставилась в одну точку, чувствуя, как липкая тушь щиплет глаза, а внутри разрастается огромная, черная пустота. Праздник начался. Но не для неё…
