— Кто там ещё в такую рань? — недовольно буркнула Ксения, глядя на экран смартфона, где время едва перевалило за полдень.
Для неё это была именно рань. Первая суббота за полгода, когда она могла спать сколько влезет, не вздрагивая от звука падающей мебели или пьяного бормотания на кухне. Она подошла к двери, не торопясь, шаркая босыми ногами по ламинату, который наконец-то был чистым, без липких пятен пролитого пива. В глазок она увидела искаженное оптикой, но до боли знакомое лицо в обрамлении крашеного меха.
— Ксюшенька, открывай, это свои! — голос за дверью звучал неестественно бодро, с теми самыми визгливыми нотками, от которых обычно закладывает уши.
Ксения на секунду замерла, положив руку на замок. Инстинкт самосохранения орал, что нужно отойти, выключить звонок и притвориться, что её нет дома, или что она умерла, или уехала в кругосветку. Но за дверью стояла Лариса Петровна, а эта женщина обладала пробивной способностью тарана. Если не открыть, она начнет колотить кулаком, потом ногой, а потом поднимет на уши соседей, рассказывая им, что здесь мучают людей.
Щелкнул замок. Дверь открылась ровно настолько, чтобы хозяйка могла встать в проеме.
— Лариса Петровна, я вас не приглашала, — сухо сказала Ксения, не делая попытки отойти в сторону.
— Ой, ну что ты, в самом деле, как неродная! — женщина проигнорировала холодный прием и двинулась вперед, наваливаясь грудью на дверное полотно. — Я тут мимо бежала, дай, думаю, заскочу к нашей девочке. Гостинчик вот принесла.
Она с силой, удивительной для её комплекции, оттеснила Ксению плечом и втиснулась в прихожую. В нос сразу ударил тяжелый запах дешевых духов «Ландыш», смешанный с запахом жареных пирожков и улицы. В руках у Ларисы Петровны болтался полиэтиленовый пакет, сквозь который просвечивала пластиковая коробка с магазинным тортом. Тем самым, с масляными розочками ядовитого цвета, который Ксения терпеть не могла.
— Разуваться не буду, у меня сапоги чистые, по асфальту шла, — заявила гостья, проходя прямиком в коридор и по-хозяйски оглядываясь. — Ну, что стоишь? Ставь чайник. Разговор есть.
Ксения глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать глухая злость. Этот месяц тишины был слишком хорош, чтобы вот так просто сдать позиции.
— У меня нет чая, — соврала она, скрестив руки на груди. — И разговоров у нас с вами общих быть не может. Ваш сын здесь больше не живет. Вещи вы забрали. Что вам еще нужно?
Лариса Петровна остановилась посреди комнаты, картинно прижала свободную руку к груди, там, где на синтетической кофте блестела брошь из стекляшек.
— Ксюша, ну зачем ты так? Жестокость тебя не крась. Олег, между прочим, места себе не находит. Исхудал весь, кожа да кости. Я смотрю на него, и сердце кровью обливается. Он же тебя любит, дурочку. Ошибся парень, с кем не бывает? А ты сразу — за дверь. Разве так поступают любящие женщины?
Она прошла к журнальному столику и с глухим стуком водрузила на него торт. Пластиковая крышка хрустнула.
— Мы не в мелодраме, Лариса Петровна, — Ксения подошла ближе, чувствуя себя неуютно в собственной квартире. Присутствие этой женщины заполняло собой всё пространство, вытесняя воздух. — Олег не ошибся. Олег просто бухал. Каждый день. И врал. Вы прекрасно знаете, почему я его выгнала. И давайте не будем про «любовь». Любовь не ворует деньги из кошелька, пока ты спишь.
— Ну, началось! — Лариса Петровна махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Вспомнила старое. Кто старое помянет, тому, знаешь ли… Он же мужчина! У него душа тонкая, ранимая. Ему поддержка нужна была, а ты пилила его с утра до ночи. Вот он и срывался. Я к тебе как мать пришла, по-женски поговорить, а ты иголки выпустила.
Гостья плюхнулась на диван, на то самое место, где Ксения ещё полчаса назад читала книгу, и пружины жалобно скрипнули. Лариса Петровна расстегнула верхнюю пуговицу пальто, всем своим видом показывая, что уходить она не собирается, пока не добьется своего.
— Я не пилила, я просила найти работу, — Ксения говорила ровно, стараясь не повышать голос, хотя вид этой наглой тетки на её чистом диване вызывал желание взять швабру. — И я не собираюсь слушать лекции о тонкой душевной организации человека, который пропил мой ноутбук.
— Ой, да купим мы тебе этот ноутбук! — фыркнула Лариса Петровна, закатывая глаза. — Подумаешь, велика потеря. Железка! А тут живой человек пропадает. Ты понимаешь, что ты его ломаешь? Он же привык к тебе, к дому этому. Ему сейчас опора нужна, а не твои претензии.
— Лариса Петровна, — Ксения сделала шаг к дивану. — Встаньте, пожалуйста. И заберите свой торт. Я не хочу чая, я не хочу слушать про Олега, и я не хочу видеть вас в своем доме. У меня выходной.
Женщина на диване изменилась в лице. Маска добродушной тетушки сползла, обнажив хищное, недовольное выражение, которое Ксения видела сотни раз на лице Олега, когда ему отказывали в деньгах на выпивку.
— Ишь ты какая, — протянула Лариса Петровна, не двигаясь с места. — Барыня! Выгнала парня и рада? Думаешь, счастье своё нашла? Да кому ты нужна будешь с таким характером? Черствая, как сухарь. Я к ней с добром, с пирогом, а она меня гонит. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. Я избавляю свою жизнь от мусора.
— От мусора?! — голос Ларисы взлетел на октаву выше. — Это ты моего сына мусором назвала? Да он талант! У него руки золотые! Ему просто не везло с начальниками, и с бабой не повезло, как я погляжу. Ты должна в ногах у него валяться, что он вообще на тебя посмотрел!
Ксения молча смотрела на женщину, которая сидела в её квартире, в уличной обуви, и поливала её грязью, прикрываясь материнской заботой. В этот момент стало ясно: вежливого разговора не получится. Дипломатия закончилась ровно в тот момент, когда эта семейка решила, что Ксения — это ресурс, который можно использовать бесконечно.
— Вставайте, — повторила Ксения, но уже жестче, металлическим тоном. — Или вы выходите сами, или я выношу вас вместе с этим тортом.
Лариса Петровна хмыкнула, поудобнее устраиваясь на диване и скрещивая руки на груди.
— А ты попробуй. Я мать! Я имею право знать, почему ты так поступила с моим сыном. И пока мы не договоримся, я с этого места не сдвинусь. Ставь чайник, я сказала. Разговор будет долгим.
Лариса Петровна резко поднялась с дивана, но не направилась к двери, как надеялась Ксения. Наоборот, она с удивительной для её возраста прытью прошагала на кухню, цокая каблуками сапог по плитке. Ксения сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и последовала за ней. Она чувствовала себя зрителем в театре абсурда, где главную роль играл захватчик, решивший, что территория уже завоевана.
— Пустовато у тебя, — заявила гостья, открывая навесной шкафчик и бесцеремонно гремя кружками. — Сразу видно — мужика в доме нет. У Олега, знаешь ли, аппетит хороший, ему мясо нужно, а у тебя в холодильнике, поди, одна трава да йогурты.
Она достала самую большую кружку, которую Ксения обычно использовала для бульона, и с грохотом поставила её на столешницу. Затем сама, не спрашивая разрешения, щелкнула кнопкой электрического чайника.
— Лариса Петровна, оставьте мою посуду в покое, — ледяным тоном произнесла Ксения, вставая в дверном проеме и перекрывая собой выход. — Вы слышите меня? Я не буду пить с вами чай.
Женщина обернулась, опираясь поясницей о столешницу, и посмотрела на Ксению с той снисходительной жалостью, с которой смотрят на неразумных детей или больных животных.
— Вот в этом твоя беда, Ксюша. Ты всё воспринимаешь в штыки. А женщина должна быть мягче. Гибче. Знаешь поговорку: муж — голова, а жена — шея? Куда шея повернет, туда голова и смотрит. А ты? Ты же не поворачиваешь, ты рубишь.
Она назидательно подняла указательный палец с облупившимся перламутровым лаком.
— Ты думаешь, мне с его отцом легко было? — продолжила она, входя во вкус проповедника. — Да он тоже, бывало, придет навеселе. И зарплату, бывало, не доносил. Но я терпела! Потому что семья — это труд. Это, милочка, ежедневный подвиг. А вы, молодые, хотите всё и сразу. Чуть что не так — сразу вещи за порог. А кто мужика лепить будет? Кто его направлять будет?
Ксения слушала этот поток сознания, и перед глазами всплывали картинки последних месяцев. «Навеселе» — это было слишком мягкое слово для того состояния, в которое погружал себя Олег.
— Направлять? — переспросила Ксения, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна брезгливости. — Вы предлагаете мне «направлять» тело, которое неделю не мылось? Лариса Петровна, вы, кажется, забыли, в каком виде я его выставила. Или он вам не рассказал, как я нашла его спящим в собственной рвоте в коридоре?
Лицо гостьи на мгновение дрогнуло, но она тут же натянула обратно маску благочестия.
— Ну, с кем не бывает… Стресс у мальчика. Перенервничал. Он же работу искал, переживал, что не может тебя обеспечить достойно. Это всё от тонкой душевной организации. Он ранимый, его любая грубость выбивает из колеи. А ты, небось, вместо поддержки снова пилила?
— Он не работу искал, он искал повод, — жестко отрезала Ксения. — И не надо мне рассказывать про его тонкую организацию. Я жила с этим «талантом» полгода. Знаете, как это выглядит в реальности, а не в ваших фантазиях? Это когда ты приходишь с работы, а дома воняет перегаром так, что глаза слезятся. Это когда твои деньги из кошелька исчезают, потому что ему «на проезд не хватило», а потом он приходит с бутылкой паленого коньяка.
Лариса Петровна фыркнула, махнув рукой.
— Подумаешь, выпил лишнего! Мужик должен расслабляться. Ты должна была создать ему уют, чтобы ему хотелось домой идти, а не в магазин. А ты вечно с кислой миной. Я же видела, как ты на него смотрела, когда мы в гости приходили. Как на врага народа! А он, между прочим, всё чувствует. Он мне говорил: «Мама, она меня не ценит, она меня давит».
— Давит? — Ксения горько усмехнулась. — Я оплачивала квартиру, продукты, интернет, которым он пользовался, чтобы играть в танки, пока я была на сменах. Я одевала его, потому что в своих старых вещах он был похож на бомжа. Это называется «давит»?
— Это называется — быть женой! Ну и что, что гражданской, суть-то одна! — Лариса Петровна повысила голос, переходя в наступление. — Женщина — хранительница очага. Ты должна была стать ему музой, а стала надзирателем. Вот он и пил от тоски! От безысходности, которую ты ему устроила! У него, может быть, кризис творческий, а ты со своими счетами лезешь.
Ксения подошла к столу, глядя прямо в глаза этой женщине, которая с фанатичным блеском защищала свое великовозрастное чадо.
— Творческий кризис не лечится воровством у собственной девушки, Лариса Петровна. И алкоголизм — это не «способ расслабиться», это болезнь, которую вы отказываетесь замечать. Вы вырастили паразита. Вы всю жизнь дули ему в попу, прощали всё, оправдывали каждую его подлость «тонкой душой». И теперь вы хотите, чтобы я продолжила это делать? Чтобы я положила свою молодость на алтарь служения вашему сыночку, который даже мусор вынести не может, не споткнувшись о порог?
— Не смей так говорить о моем сыне! — взвизгнула Лариса Петровна, и её лицо пошло красными пятнами. — Ты его мизинца не стоишь! Олег — добрый, отзывчивый мальчик! Его просто жизнь потрепала, и такие стервы, как ты! Ты эгоистка, Ксения. Думаешь только о себе. А каково ему сейчас у матери на раскладушке ютиться? Ты об этом подумала? У него спина больная!
— А у меня кошелек больной был, пока он здесь жил, — парировала Ксения. — И нервная система тоже.
— Деньги, деньги, одни деньги на уме! — запричитала гостья, всплеснув руками. Чайник за ее спиной щелкнул и отключился, выпустив облако пара. — Какая же ты меркантильная! Любовь за деньги не купишь, девочка. Вот останешься одна, в своей стерильной квартире, с котами, тогда вспомнишь мои слова. Мужика надо беречь, какой бы он ни был. Свой, родной! А ты разбрасываешься людьми, как фантиками.
Ксения почувствовала, как последняя капля терпения испаряется, оставляя после себя сухую, звенящую ярость. Она поняла, что эта женщина никогда её не услышит. Для Ларисы Петровны любой поступок её сына был священен, а любая претензия к нему — кощунством.
— Я не разбрасываюсь людьми, — тихо, но отчетливо произнесла Ксения. — Я просто перестала кормить глистов. И если вы считаете, что «беречь мужика» — это значит позволять ему вытирать о себя ноги, то мне вас жаль. Но я — не вы. И терпеть то, что терпели вы, я не буду.
Лариса Петровна открыла рот, чтобы выдать очередную порцию народной мудрости про женское счастье, но Ксения её перебила:
— И кстати, о меркантильности. Давайте поговорим о том, во сколько мне обошлась эта ваша «любовь». Вы ведь даже не догадываетесь, почему я на самом деле сменила замки в тот же день, как он ушел.
— Вы о чём это? — насторожилась Лариса Петровна, и её рука, тянувшаяся к сахарнице, замерла в воздухе. В глазах мелькнуло что-то хищное, но тут же сменилось привычным выражением оскорбленной невинности. — О каких таких счетах речь? Олег ничего лишнего не брал. Он мне говорил, что продукты покупал, коммуналку платил…
Ксения рассмеялась, но смех этот был сухим и страшным, больше похожим на кашель. Она отошла от окна и встала напротив стола, опираясь ладонями о холодную столешницу, словно это помогало ей сохранять равновесие в этом безумном разговоре.
— Коммуналку? Лариса Петровна, ваш сын за полгода не заплатил ни копейки. Ни за свет, ни за воду, которой он лил немерено, отмокая в ванной по два часа. Но это мелочи. Это я могла бы простить и забыть, списав на благотворительность. Речь о другом. О кредитах.
Лицо гостьи вытянулось. Она медленно опустила руку на колени, нервно теребя пуговицу на пальто.
— Какие ещё кредиты? Что ты выдумываешь? — голос её дрогнул, но тут же окреп, наливаясь агрессией. — Наговариваешь на парня! Не мог он! У него и паспорта-то с собой часто не было, он его вечно терял!
— Паспорт он не терял, он его очень умело использовал, — жестко перебила Ксения. — Три микрозайма, Лариса Петровна. Три! В тех самых конторах, где проценты капают не по дням, а по часам. Знаете, на что они пошли? Не на хлеб, не на лекарства и даже не на новые ботинки. На ставки. На онлайн-казино и на «верняк», который должен был сделать нас миллионерами. А когда «верняк» не сыграл, он взял ещё один, чтобы перекрыть предыдущий. И всё это — указывая мой номер телефона как контактный.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Лариса Петровна сидела, поджав губы, и её лицо наливалось пунцовой краской. Но это был не стыд. Это было возмущение тем, что грязное белье её «золотого мальчика» вытряхивают вот так, без наркоза.
— Ну и что? — наконец выдавила она, вскидывая подбородок. — Оступился парень. Хотел заработать, хотел семью обеспечить, сюрприз тебе сделать. Рискнул! Кто не рискует, тот шампанского не пьет. А ты… Ты вместо того, чтобы поддержать, небось, скандал закатила? Деньги — дело наживное. Отдаст он, устроится на работу и отдаст. Подумаешь, великие тыщи!
Ксения почувствовала, как у неё темнеет в глазах. Эта непробиваемая стена оправданий, эта слепая материнская любовь, граничащая с идиотизмом, душила.
— Дело наживное? — переспросила она шепотом, который был страшнее крика. — Вы хоть понимаете, что мне звонят коллекторы? Что мне угрожают, расписывают подъезд? Что я половину зарплаты сейчас отдаю, чтобы закрыть эти дыры, потому что он оформил всё так, что поручителем оказалась я? Я закрываю его долги, Лариса Петровна! Я плачу за его пьянство и его глупость!
— Сама виновата! — вдруг рявкнула мать бывшего, ударив ладонью по столу. — Нечего было парня в тиски загонять! Если бы ты ему давала деньги по-хорошему, на карманные расходы, он бы не пошел по этим конторам! Ты его унижала своим контролем! Мужику нужна свобода, а ты ему — «на что потратил, где чек». Вот он и выкручивался как мог! Довела человека до долговой ямы, а теперь святошу из себя строишь!
Ксения отшатнулась, словно её ударили по лицу. Логика этой женщины была вывернута наизнанку, искажена до неузнаваемости. В её мире черное было белым, а вор — жертвой обстоятельств.
— То есть это я виновата? — Ксения смотрела на неё широко раскрытыми глазами. — Я виновата, что не спонсировала его запои? Что не давала денег на проигрыш в автоматах?
— Конечно, ты! — Лариса Петровна встала, нависая над столом. Её грудь вздымалась от праведного гнева. — Ты жадная! Ты скупая! Для родного человека пожалела копейку, вот он и пошел занимать. А теперь ты обязана ему помочь выбраться! Прими его обратно, помоги с долгами, вы же семья были! Вместе и в радости, и в горе! А ты хвостом вильнула, как только трудности начались?
— Трудности? — Ксения почувствовала, как внутри лопается последняя струна сдержанности. Спокойствие, которое она так старательно хранила, разлетелось вдребезги.
— А вы хотите, чтобы я дальше смывала свою жизнь в унитаз, живя с вашим сыном? Он же живёт только одним днём, ему каждый вечер надо бухать! У нас из-за него долгов куча! Потому что, когда я ему не давала денег на выпивку и на всякую ерунду, то он просто брал кредиты или занимал у кого-то! А вы мне навязываете снова жить с ним? Да у вас не все дома, видимо!
Ксения сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь она наступала.
— Я месяц разгребаю это дерьмо! Я продала свою золотую цепочку, чтобы закрыть проценты за первый месяц! Я не сплю ночами, проверяя замки, потому что боюсь, что его дружки-коллекторы придут выбивать долги из меня! А вы притащили мне торт? Вы пришли рассказать мне про «тонкую душевную организацию»? Да ваш сын — обычный паразит! Он присосался ко мне, выпил всё, что мог, и когда я перекрыла кран, он просто нагадил напоследок и убежал к мамочке!
— Замолчи! — взвизгнула Лариса Петровна, хватаясь за сердце. — Не смей! Ты бессердечная дрянь! Ты всё врешь! Мой Олег не такой! Это ты его испортила! Он был ангелом, пока с тобой не связался!
— Ангелом? — Ксения горько усмехнулась, не обращая внимания на театральную позу гостьи. — Этот «ангел» украл у меня деньги, отложенные на лечение зубов, и пропил их за два дня с соседом-алкашом. Я молчала, я терпела, я надеялась, что он одумается. Но хватит. Я сыта по горло вашим «ангелом» и вашими проповедями.
— Ты пожалеешь! — зашипела Лариса Петровна, и её лицо перекосило от злобы. — Ты приползешь ещё! Будешь просить прощения! Одинокая баба никому не нужна, а у Олега будущее, у него перспективы! Мы найдем ему достойную женщину, которая будет его ценить, а не считать копейки!
— Перспективы? — Ксения обвела взглядом кухню, словно ища поддержки у стен. — Единственная перспектива вашего сына — это цирроз печени и долговая яма, в которую он и вас утянет, если вы не перестанете ему потакать. Но это уже не мои проблемы. Моя проблема сейчас одна — убрать запах ваших дешевых духов из моей квартиры.
Лариса Петровна задохнулась от возмущения. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, не находя слов, чтобы ужалить побольнее. Аргументы кончились. Осталась только голая, неприкрытая ненависть той, чей идеальный мирок только что разрушили фактами.
— Вон, — тихо сказала Ксения, указывая на коридор. — И заберите свой торт. Я не хочу, чтобы от него здесь даже крошки остались.
Лариса Петровна не сдвинулась с места. Её лицо, секунду назад выражавшее праведный гнев, теперь исказилось в гримасе чистого, незамутненного бешенства. Маска доброй тетушки, пришедшей с миром, треснула окончательно и осыпалась на кухонный пол, обнажив истинную натуру — хабалистую, привыкшую брать горлом и нахрапом.
— Вон? — переспросила она, и голос её сорвался на визг, от которого, казалось, задребезжали стекла в рамах. — Ты меня гонишь? Меня?! Мать мужчины, которому ты жизнь сломала? Да ты кто такая вообще, пигалица? Ты — никто! Подстилка, которую попользовали и бросили! Да если бы не мой Олег, ты бы так и сидела в девках до пенсии со своими котами!
Она схватила со стола свою сумочку, замахнувшись ею так, словно собиралась ударить Ксению, но в последний момент сдержалась. Вместо удара она плюнула на пол, прямо на идеально чистую плитку, которую Ксения отмывала вчера полвечера.
— Вот тебе! — взревела Лариса Петровна. — Вот твоя благодарность! Стерва! Бессердечная, холодная стерва! Правильно Олег говорил, ты в постели бревно, и в жизни такая же — сухая, пустая! Ни тепла от тебя, ни ласки! Только дай-дай-дай!
Ксения не стала вступать в дискуссию. Слова закончились. Внутри неё включился холодный, расчетливый механизм зачистки территории. Она шагнула к женщине вплотную, так, что та вынуждена была попятиться, наткнувшись бедром на угол стола.
— Рот закрыла, — тихо, но так, что у Ларисы перехватило дыхание, произнесла Ксения. — И пошла к двери. Быстро. Пока я не помогла.
Она схватила со стола пластиковую коробку с тортом, который уже начал подтаивать, и с силой впечатала её в грудь несостоявшейся свекрови.
— Жрите это сами. Вместе с вашим сыночком. Может, слипнется наконец, и гадить перестанете.
Лариса Петровна, прижимая к себе мятый торт, пятилась в коридор, продолжая изрыгать проклятия. Поток грязи был бесконечным: Ксения узнала, что она и «нищебродка», и «уродина», и что детей у неё никогда не будет, потому что «земля таких не носит».
— Ты сдохнешь в одиночестве! — орала мать Олега, пытаясь одной рукой натянуть сапог, не выпуская торт из другой. — Стакан воды некому будет подать! Мы тебя проклянем! Я в церковь пойду, свечку за упокой твоей совести поставлю! Ты ещё приползешь к нам, будешь ноги мне целовать, чтобы я разрешила Олежке вернуться!
Ксения молча взяла с вешалки пальто гостьи и швырнула его ей в лицо. Тяжелая ткань накрыла Ларису Петровну с головой, заглушив на секунду поток оскорблений. Женщина запуталась в рукавах, выронила сумочку, и из неё по полу рассыпалась мелочь, помада и какие-то старые чеки.
— Убирайся, — Ксения открыла входную дверь настежь. — Вместе со своим барахлом.
Лариса Петровна, наконец справившись с пальто, была страшна. Всклокоченные волосы, размазанная помада, глаза, налитые кровью. Она была похожа на безумную фурию.
— Ты пожалеешь! — визжала она, уже стоя на пороге. Соседи напротив приоткрыли дверь, но, увидев разъяренную женщину, тут же захлопнули её обратно. — Ты думаешь, ты победила? Да Олег найдет себе в сто раз лучше! Моложе! Красивее! Богаче! А ты будешь гнить в этой конуре! Тварь!
Ксения сделала резкое движение вперед, и Лариса Петровна, испугавшись, что её сейчас действительно ударят, отпрыгнула на лестничную площадку, едва не потеряв равновесие.
— Слушай меня внимательно, Лариса Петровна, — Ксения чеканила каждое слово, глядя на женщину сверху вниз. — Если я ещё раз увижу тебя, твоего сына или кого-то из вашей полоумной семейки возле моей двери… Если вы мне хоть раз позвоните… Если я увижу хоть тень Олега в моем дворе… Я не буду вызывать полицию. Я не буду писать заявления. Я просто спущу вас с этой лестницы. Лично. Пересчитаете головой все ступеньки до первого этажа. Я понятно объяснила?
В глазах Ксении было столько ледяной решимости, что Лариса Петровна поперхнулась очередным проклятием. Она поняла: эта — спустит. Не пожалеет, не задумается, не остановится.
— Психопатка! — выплюнула мать бывшего, пятясь к лифту и судорожно прижимая к себе злосчастный торт. — Лечиться тебе надо! Больная!
— Пошла вон! — рявкнула Ксения и с грохотом захлопнула дверь перед самым носом гостьи.
Звук удара металла о металл эхом разнесся по подъезду, ставя жирную, окончательную точку.
Ксения дважды повернула замок. Потом накинула цепочку. Потом прижалась лбом к холодной железной поверхности двери и глубоко вдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, руки мелко дрожали — не от страха, а от выплеснутого адреналина. В ушах всё ещё стоял визг Ларисы Петровны, но в квартире уже наступала тишина. Настоящая, благословенная тишина.
Она отлепилась от двери и посмотрела на пол. На ламинате валялась забытая дешевая помада и несколько монет. Словно следы пребывания крыс.
Ксения прошла на кухню, взяла веник и совок. Она смела мелочь и помаду, не касаясь их руками, и высыпала всё это в мусорное ведро. Затем она взяла кружку, из которой собиралась пить Лариса Петровна, и, ни секунды не колеблясь, швырнула её туда же, в мусорку. Следом полетела тряпка, которой Ксения вытирала стол после локтей гостьи.
Она открыла окно настежь. Морозный воздух ворвался в помещение, выгоняя тошнотворный запах «Ландыша» и перегара чужих эмоций.
Ксения стояла у открытого окна, глядя на серый двор, и чувствовала, как внутри разжимается пружина, которая была сжата последние полгода. Она была одна. У неё были долги, оставленные бывшим, разбитые надежды и испорченный выходной. Но у неё больше не было паразитов.
Она взяла телефон, зашла в черный список и убедилась, что номера Олега и его матери там. Затем, подумав, она удалила их контакты вовсе.
— Всё, — сказала она в пустоту, и её голос прозвучал спокойно и твердо.
Ксения закрыла окно, включила чайник — теперь уже для себя — и впервые за долгое время улыбнулась. Жизнь, пусть и потрепанная, снова принадлежала только ей…
