— Чёрт, Коля, у нас что, крыса сдохла под плинтусом? Дышать же нечем, — Татьяна сбросила тяжелые зимние сапоги, которые, казалось, за двенадцать часов смены срослись с её отекшими ступнями. Она с наслаждением пошевелила пальцами в шерстяных носках, ожидая привычного вопроса мужа о том, как прошло дежурство, или хотя бы звука включенного чайника.
Но из глубины квартиры доносился лишь тяжелый, переливчатый храп, напоминающий работу неисправного трактора. Татьяна нахмурилась. Запах в прихожей стоял густой, осязаемый. Пахло не просто несвежим бельем или забытым мусором, а кислой, застарелой перегарной вонью, смешанной с ароматом дешевых сигарет и грязного человеческого тела. Этот запах, знакомый ей по приемному отделению, где она мыла полы и таскала утки, меньше всего ожидаешь встретить в собственной, вылизанной до блеска двушке.
Она не сняла куртку, чувствуя, как внутри, вместо долгожданного расслабления, начинает натягиваться тугая, звенящая струна раздражения. Пройдя по коридору, Татьяна толкнула дверь в гостиную.
Зрелище, представшее перед ней, заставило её замереть. Усталость как рукой сняло, её место мгновенно заняла горячая, удушливая ярость. На её велюровом диване, который они с Николаем брали в кредит и за который расплатились только месяц назад, раскинулось тело. Это был Валера — школьный приятель мужа, вечный неудачник с бегающими глазками и липкими ладонями.
Он спал на спине, широко раскинув руки, и рот его был омерзительно распахнут, являя миру редкие желтые зубы. На уголке губ пузырилась слюна, стекая на декоративную подушку. Но самое страшное было не это. Самое страшное было внизу. Валера лежал в уличных джинсах, покрытых пятнами неизвестного происхождения, и — что окончательно добило Татьяну — в грубых, стоптанных зимних ботинках. Грязная, рифленая подошва с забившимся в протекторы снегом и собачьим дерьмом покоилась прямо на светло-бежевой обивке подлокотника. Грязь уже подтаяла и теперь медленно впитывалась в ткань, оставляя черные, жирные разводы.
Из кухни, шаркая тапками и почесывая живот под растянутой майкой, выглянул Николай. Вид у него был помятый, глаза красные, а лицо выражало ту смесь вины и наглого упрямства, которая бывает у нашкодивших, но не раскаявшихся подростков.
— О, Тань, ты уже пришла? — просипел он, стараясь не смотреть на диван. — А мы тут немного… засиделись вчера.
Татьяна медленно перевела взгляд с грязных ботинок гостя на мужа. В висках стучала кровь. Она работала всю ночь, таскала тяжести, терпела капризы больных, мечтая только о том, чтобы упасть лицом в чистую наволочку. А теперь в её доме, в её единственном убежище, воняло как в вокзальном туалете.
— Ты что, совсем страх потерял? — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе спросила она.
Николай дернул плечом, пытаясь изобразить небрежность, и шагнул было к ней, чтобы, возможно, приобнять или перевести всё в шутку, но остановился, наткнувшись на её взгляд.
— Тань, ну чего ты начинаешь с порога? Человеку плохо. У него драма личная, понимаешь? Ленка его выгнала, совсем баба с катушек слетела. Куда ему идти? На улицу? Зима же. Я, как друг, не мог бросить пацана.
— Драма? — Татьяна сделала шаг в комнату, не обращая внимания на то, что всё ещё стоит в куртке. — Драма — это когда у человека дом сгорел. А это — свинство.
Она подошла к дивану вплотную. Валера всхрапнул особенно громко, чмокнул губами и перевернулся на бок, не снимая ног с подлокотника. Кусок грязи отвалился от подошвы и шлепнулся на ковер. Татьяна почувствовала, как её накрывает волна брезгливости такой силы, что захотелось вымыть руки хлоркой.
— Ты что, решил устроить здесь ночлежку для своих алкашей?! Какого чёрта твой дружок спит на моем диване в грязных ботинках?! Выкидывай его отсюда немедленно, или я вышвырну вас обоих вместе с этим диваном!
Николай тут же принял оборонительную позу. Его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что он чувствует себя уязвленным, но признавать ошибку не собирается.
— Не ори, истеричка, — процедил он, понизив голос, словно боялся разбудить драгоценного гостя. — Соседи услышат. Он устал, понимаешь? Стресс у человека. Выпил лишнего с горя, с кем не бывает. Проспится и помоет твой диван, велика беда. Тряпкой протерла и всё. Что ты из-за ерунды трагедию раздуваешь?
— Ерунды? — Татьяна задохнулась от возмущения. Она ткнула пальцем в сторону спящего тела. — Это животное лежит в обуви! В обуви, Коля! Ты сам разуваешься в коридоре, а ему, значит, можно? Или у нас теперь притон?
— Не называй его животным, он мой друг детства! — взвился Николай, загораживая собой диван, будто Татьяна собиралась бить спящего ногами прямо сейчас. — Мы с ним в одном классе учились, он меня из армии ждал! А ты только о своих тряпках думаешь. Велюр ей жалко! Человек, может, жизнь заново начинает, а тебе лишь бы чистоту свою навести. Ну запачкал немного, ну бывает. Он просто вырубился, не успел разуться. Я сам потом почищу. Иди лучше на кухню, чаю попей, успокойся.
Валера на диване заворочался, открыл один мутный, заплывший глаз и, не фокусируя взгляд, прохрипел: — Колян… дай водички… сушняк долбит…
Николай тут же метнулся к столу, где среди пустых бутылок и грязных тарелок сиротливо стоял стакан с недопитой газировкой.
— Сейчас, Валерчик, сейчас, братан, — засуетился он, полностью игнорируя стоящую посреди комнаты жену.
Татьяна смотрела на это жалко-заботливое мельтешение мужа, на то, как он бережно подносит стакан к губам этого борова, и чувствовала, как внутри неё что-то окончательно и бесповоротно ломается. Это была не просто обида. Это было понимание того, что её комфорт, её труд и её мнение в этом доме стоят дешевле, чем похмелье чужого мужика.
Она молча развернулась и вышла из комнаты, на ходу расстегивая куртку. Ей нужно было выпить воды. Просто холодной воды, чтобы смыть горечь во рту. А потом она решит, что делать с этой грязью.
Татьяна шагнула на кухню, и её нога тут же прилипла к линолеуму. Раздался мерзкий, чмокающий звук, будто она наступила в разлитый сироп или, что хуже, в подсохшую лужицу пива. Она брезгливо дернула ногой, освобождаясь из липкого плена, и потянулась к выключателю. Вспыхнувший свет безжалостно высветил масштабы катастрофы.
Если гостиная была просто осквернена присутствием грязного тела, то кухня выглядела так, словно здесь пировала стая саранчи. На столе громоздилась гора немытой посуды: тарелки с засохшими корками хлеба, мутные стаканы с осадком, консервные банки с рваными краями, из которых торчали вилки. Но самое страшное открытие ждало её впереди.
Татьяна, чувствуя, как от голода сводит желудок — она не ела последние двенадцать часов, — рванула дверцу холодильника. Ей хотелось верить, что хотя бы кастрюля с борщом, которую она варила вчера перед сменой, уцелела. Пять литров наваристого, густого борща на говяжьей кости. Она планировала, что этого хватит им с Колей дня на три, и ей не придется стоять у плиты в выходные.
Холодильник встретил её девственной пустотой. Кастрюля стояла на полке, но крышка была сдвинута, а внутри, на самом дне, сиротливо краснела лужица бульона, в которой плавал одинокий капустный лист. Рядом валялся пустой пластиковый контейнер из-под котлет. Двенадцать штук. Двенадцать крупных, сочных котлет исчезли без следа. Исчезла палка колбасы, сыр, банка соленых огурцов и даже начатая пачка майонеза.
— Вы что, всё сожрали? — прошептала она, не в силах поверить своим глазам. — Вы за один вечер сожрали еду на неделю?
Ответа не последовало, но сквозняк, гуляющий по ногам, заставил её обернуться к окну. Створка была распахнута настежь, впуская морозный уличный воздух, но даже он не мог выветрить запах дешевого табака. Татьяна подошла к подоконнику и почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком.
На её любимом фикусе, который она выхаживала два года, на глянцевых зеленых листьях лежал серый налет пепла. А в горшке, прямо в черной земле, торчали, как могильные кресты, с десяток окурков. Они были воткнуты грубо, сминая корни растения. Рядом, на белом пластике подоконника, красовалось прожженное коричневое пятно.
— Курить в окно… — прошипела Татьяна, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы договаривались. Никакого курения в квартире.
В дверном проеме кухни возникла фигура Валеры. Он уже не спал, но выглядел не лучше: волосы стояли дыбом, лицо было опухшим, как переспелый помидор, а джинсы всё так же свисали с бедер, грозя упасть. Он почесал волосатую грудь и, не обращая внимания на застывшую у окна хозяйку, протопал к раковине.
— Слышь, хозяюшка, — прохрипел он, открывая кран и припадая ртом прямо к струе воды, как лошадь на водопое. — У тебя рассола нет? Или пивка? Башка трещит, спасу нет.
Напившись, он вытер мокрый рот рукавом грязной футболки и рыгнул, глядя на Татьяну мутными глазами.
— Ты кто вообще такой, чтобы здесь командовать? — тихо спросила она. — Ты сожрал мою еду. Ты загадил мой цветок. Ты прожег мой подоконник.
Валера ухмыльнулся, и эта ухмылка была настолько наглой, настолько самоуверенной, что Татьяне захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым прямо сейчас.
— Да ладно тебе, мать, не кипятись, — он махнул рукой. — Колян сказал — чувствуй себя как дома. Ну поели мы, ну выпили. Мы ж мужики, нам энергия нужна. А цветок твой — веник, новый купишь. Чего завелась-то? Жалко тарелки супа для друга мужа? Мелочная ты баба, Танька. Не повезло Коляну.
В этот момент на кухню бочком протиснулся Николай. Он увидел пустой холодильник, увидел окурки в цветке и лицо жены, ставшее белым, как мел, но вместо того, чтобы извиниться, снова начал свою песню.
— Тань, ну правда, чего ты начинаешь? — замямлил он, вставая между женой и другом. — Валера голодный был, у него стресс. Я ему сам сказал — бери что хочешь. Я тебе денег дам, купишь пельменей, сваришь. Подумаешь, еда. Еда для того и нужна, чтобы её есть.
— Пельменей? — переспросила Татьяна. Её голос звучал ровно, но это было затишье перед бурей. — Ты предлагаешь мне после смены, когда я на ногах не стою, идти в магазин за пельменями, потому что вы, два здоровых лося, опустошили холодильник и превратили мою кухню в помойку?
— Ну не сейчас же! — огрызнулся Николай, чувствуя поддержку друга. — Поспишь, потом сходишь. А Валерке сейчас похмелиться надо, ему плохо. Сгоняла бы, а? Ты же всё равно не спишь. Будь человеком.
— Будь человеком… — повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. Они горчили.
Взгляд Татьяны упал в угол, за холодильник. Там стояло синее пластиковое ведро, до краев наполненное водой. Николай набрал его ещё вчера днем, обещая помыть полы в коридоре, но, видимо, приход друга и бутылка водки внесли коррективы в его планы. Вода простояла сутки на сквозняке у открытого окна и сейчас была ледяной, подернутой тонкой пленкой пыли.
В голове у Татьяны щелкнуло. Пазл сложился. Никаких уговоров. Никаких попыток достучаться до совести, которой у этих двоих просто не было.
— Значит, ему плохо? — спросила она, странно улыбаясь. — Жарко, наверное? Горит всё внутри?
— Ну да, трубы горят, — хохотнул Валера, принимая её тон за согласие. — Ты это, сообрази нам, а мы пока перекурим. Колян, пошли на балкон, раз твоя мегера в окно не разрешает.
Они развернулись, чтобы уйти. Валера, шатаясь, побрел обратно к дивану, бормоча что-то про «баб, которые не знают своего места». Николай поплелся следом, виновато ссутулившись, но явно довольный тем, что буря миновала.
Татьяна молча подошла к ведру. Она взялась за ручку, проверяя вес. Килограммов восемь-десять. Тяжело, но привычно. Она столько лет ворочала лежачих больных, что ведро с водой показалось ей пушинкой.
Холодная решимость залила её сознание. Она не будет бежать за пивом. Она не будет варить пельмени. Она устроит им душ. Отрезвляющий, ледяной душ реальности.
Татьяна подняла ведро и, стараясь не расплескать воду, бесшумно двинулась в гостиную, где Валера уже снова с комфортом устраивался на её многострадальном диване, закидывая грязные ноги на подушку.
Татьяна вошла в комнату неслышно, словно тень. Вес ведра с водой оттягивал руку, но эта тяжесть была приятной, заземляющей. Она чувствовала, как напряглись мышцы плеча, как врезалась в ладонь тонкая пластиковая ручка, но не останавливалась. В голове была звенящая, кристалльная пустота. Никаких мыслей о последствиях, о том, что скажут соседи или как потом сушить диван. Было только одно желание — смыть эту грязь. Физически и морально.
Валера лежал всё в той же позе, блаженно прикрыв глаза. Он, видимо, решил, что буря миновала, и «глупая баба» смирилась с его присутствием. Его грудная клетка мерно вздымалась, грязная футболка задралась, обнажая волосатый живот. Он даже начал что-то мурлыкать себе под нос, предвкушая обещанное пиво.
Николай возился у телевизора, пытаясь найти пульт, который они, скорее всего, засунули куда-то в пьяном угаре. Он стоял спиной к жене и ничего не видел.
Татьяна подошла к дивану вплотную. От Валеры пахло затхлостью и перегаром. Она на секунду задержала дыхание, перехватила ведро двумя руками для лучшего прицела и, не говоря ни слова, резко опрокинула его содержимое вниз.
Десять литров ледяной, постоявшей на сквозняке воды обрушились на спящего сплошным потоком. Это было похоже на удар молота. Вода с шумом ударила в грудь, в лицо, залила открытый рот и мгновенно пропитала одежду, превращая её в ледяной кокон.
Эффект превзошел все ожидания. Валера издал звук, который трудно было назвать человеческим — это было что-то среднее между визгом резаной свиньи и ревом мотора, который пытаются завести на морозе. Он захлебнулся, закашлялся, и его тело, подброшенное рефлекторным спазмом, взвилось в воздух.
— А-а-а-а! Сука! Что за?! — заорал он, скатываясь с дивана на пол. Он махал руками, как мельница, разбрызгивая воду по всей комнате.
Диван мгновенно потемнел, превратившись в огромную мокрую губку. Вода текла с обивки на ковер, смешиваясь с грязью от ботинок, которые Валера так и не снял. Теперь эта грязь превратилась в жидкую жижу, растекающуюся бурыми ручьями по светлому ворсу.
Николай подпрыгнул на месте и резко развернулся. Увидев мокрого, трясущегося друга, который ползал по ковру и отплевывался водой, и стоящую над ним жену с пустым ведром, он на секунду оцепенел. Его лицо вытянулось, глаза округлились. Но уже через мгновение растерянность сменилась бешенством.
— Ты что творишь, дура?! — взревел он, бросаясь к ней. — Ты совсем берега попутала?!
Он подскочил к Татьяне и с силой толкнул её в плечо. От неожиданности она пошатнулась и выронила ведро. Оно с грохотом упало на пол, покатилось и ударилось о ножку стола.
— Ты человека чуть не убила! — орал Николай, брызгая слюной. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. — У него сердце могло остановиться! Ты, мразь, ты хоть понимаешь, что ты наделала?!
Он замахнулся. Впервые за семь лет брака он замахнулся на неё кулаком. В его глазах Татьяна больше не видела мужа. Там был чужой, пьяный, агрессивный мужик, для которого собутыльник оказался дороже семьи.
Татьяна инстинктивно отшатнулась, уклоняясь от удара, который пришелся бы ей прямо в скулу. Кулак Николая рассек воздух в сантиметре от её лица.
— Не смей меня трогать! — крикнула она, отступая назад, к углу, где стояла большая напольная ваза из толстой керамики — подарок свекрови на новоселье. Тяжелая, уродливая, с лепниной, она всегда раздражала Татьяну, но сейчас эта вещь показалась ей спасением.
Николай не унимался. Он шагнул к ней, явно намереваясь схватить за волосы или ударить снова.
— Я тебя сейчас проучу! — шипел он. — Я тебя научу друзей уважать! Ты у меня сейчас сама этот ковер языком вылижешь!
Валера тем временем кое-как поднялся на ноги. С него ручьями текла вода, зубы выбивали дробь.
— Колян, убей эту суку! — визжал он, стуча зубами. — Она мне телефон залила! Она мне куртку испортила!
Татьяна поняла, что разговоры кончились. Времени на раздумья не было. Она схватила вазу за горлышко обеими руками. Керамика была холодной и скользкой, но пальцы вцепились в неё мертвой хваткой. Ваза весила килограммов пять, не меньше — отличное ударное оружие.
— Только подойди, — тихо, но отчетливо произнесла она, поднимая вазу над головой. Голос её больше не дрожал. В нём звенела сталь. — Только шаг сделай, Коля. Я тебе клянусь, я тебе голову проломлю. И тебе, и твоему ублюдку.
Она выглядела страшной в этот момент. Растрепанные волосы, горящие безумным огнем глаза, побелевшие костяшки пальцев на горлышке вазы. Это была не та уставшая женщина, что пришла с работы полчаса назад. Это была фурия, загнанная в угол и готовая убивать.
Николай остановился. Занесенный кулак замер в воздухе. Он увидел её глаза и понял — она не шутит. Она действительно ударит. И ударит насмерть. Хмель мгновенно начал выветриваться из его головы, уступая место животному страху перед этой незнакомой женщиной.
— Тань, ты чего… ты успокойся… — пробормотал он, делая шаг назад и поднимая руки в примирительном жесте. — Поставь вазу. Ты же убьешь кого-нибудь.
— А я и хочу убить, — сказала она, и в её голосе была такая пугающая искренность, что у Николая похолодело внутри. — Я вас обоих сейчас здесь положу, если вы не уберетесь.
Валера, стоящий позади Николая, перестал визжать. Он смотрел на тяжелое керамическое основание вазы, которое нависало над ними, как дамоклов меч, и в его пьяном мозгу наконец-то прояснилось: шутки кончились. Здесь его не накормят и не напоят. Здесь его покалечат.
— Валите отсюда, — скомандовала Татьяна, делая шаг вперед и угрожающе качнув вазой. — Вон из моего дома. Оба.
— Тань, ну куда мы пойдем? — жалобно заныл Николай, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. — Ночь на дворе, мороз. Ну погорячились, ну с кем не бывает. Давай поговорим нормально.
— Раз! — крикнула она, делая ещё один выпад.
Ваза со свистом рассекла воздух рядом с плечом мужа. Он шарахнулся в сторону, споткнулся о мокрый ковер и чуть не упал.
— Всё-всё! Уходим! — заорал он, пятясь к выходу из комнаты. — Психопатка! Ты больная! Тебе лечиться надо!
— Валера, шевели копытами! — рыкнула Татьяна на гостя, который застыл лужей посреди комнаты.
Тот, хлюпая полными ботинками воды, бочком-бочком посеменил к двери, стараясь держаться подальше от безумной хозяйки и её керамической дубины.
Татьяна шла за ними следом, не опуская вазу, словно конвоир, выпроваживающий заключенных. Адреналин бурлил в крови, смывая усталость, боль в ногах и остатки любви к человеку, который только что пытался её ударить ради пьяного дружка. Она чувствовала себя странно всемогущей. Она защищала свою территорию, и никто, никто в мире не смел ей указывать, что делать в её собственном доме.
Процессия двигалась по узкому коридору к входной двери странными рывками. Впереди, оставляя за собой мокрый след, как гигантская улитка, семенил Валера. Он сгорбился, обхватив себя руками, и тихо скулил, стуча зубами от холода. Следом, озираясь и выставив вперед ладони, пятился Николай. Замыкала шествие Татьяна. Ваза в её руках подрагивала, но не от страха, а от предельного напряжения мышц. Она дышала тяжело, со свистом, чувствуя, как пот течет по спине под теплой кофтой.
— Тань, ну хватит, ну напугала и будет, — заискивающе забормотал Николай, упираясь спиной в металл входной двери. — Куда ты нас гонишь? Там же минус пятнадцать! Мы же околеем!
— Открывай, — коротко бросила Татьяна. Её взгляд был прикован к кадыку мужа, который нервно дергался вверх-вниз.
— Не открою! — вдруг взвизгнул Николай, обретая остатки смелости. — Это и моя квартира тоже! Я имею право! Ты не можешь меня выгнать!
Татьяна не стала спорить. Она просто шагнула вперед и с глухим стуком опустила тяжелое дно вазы на тумбочку для обуви, стоящую рядом. Керамика звякнула, но выдержала. Освободившейся рукой она схватила с вешалки куртку Николая — его любимый пуховик, который они выбирали вместе в прошлом сезоне.
— Ах, твоя квартира? — переспросила она, глядя ему прямо в глаза. В её зрачках была такая ледяная пустота, что Николаю стало страшнее, чем когда она замахивалась вазой. — А друг этот — тоже твоя собственность? И грязь эта? И вонь?
Она швырнула пуховик ему в лицо. Молния больно хлестнула Николая по щеке, он инстинктивно зажмурился и закрылся руками. В этот момент Татьяна, воспользовавшись его замешательством, резко повернула замок и толкнула дверь плечом.
Подъезд пахнул на них сыростью, табаком и холодом. Сквозняк тут же пробрался под мокрую одежду Валеры, заставив того затрястись еще сильнее.
— Выметайся, — Татьяна пнула Валеру под зад коленом. Удар получился смачным, плотным.
Гость, потеряв равновесие на скользком кафеле прихожей, вылетел на лестничную площадку, едва не пропахав носом бетонный пол. Он вцепился в перила, пытаясь удержаться на ногах, и заорал: — Ты чо, больная?! Я ментов вызову!
— Вызывай! — рявкнула Татьяна. — Пусть посмотрят, в каком виде ты ко мне вломился!
Николай стоял в дверном проеме, прижимая к груди куртку. Он смотрел на жену, и на его лице медленно проступало осознание того, что привычный мир, где можно было накосячить, а потом загладить вину букетом вялых тюльпанов, рухнул.
— Тань… ты что, серьезно? — просипел он. — Ты меня выгоняешь? Из-за него?
— Я тебя выгоняю из-за тебя, Коля, — ответила она. Голос сел, горло драло, как наждаком. — Ты свой выбор сделал. Ты выбрал быть хорошим для этого куска дерьма. Ты хотел быть мужиком? Ну так будь им. Иди и грей своего друга.
Она наклонилась, схватила его зимние ботинки и с силой швырнула их в подъезд. Один ботинок с грохотом ударился о железную дверь соседей, второй улетел вниз по лестнице.
— А теперь — пошел вон! — Татьяна уперлась ладонями в грудь мужа и толкнула его изо всех сил.
Николай, не ожидавший такого напора от женщины, которую считал слабой и покорной, пошатнулся и сделал несколько шагов назад, оказавшись на лестничной клетке рядом с трясущимся Валерой.
— Ты пожалеешь! — крикнул он, пытаясь натянуть куртку, путаясь в рукавах. В его голосе смешались обида, злость и детский испуг. — Ты приползешь еще! Я не вернусь, слышишь?!
— Я очень на это надеюсь, — сказала Татьяна.
Она посмотрела на них в последний раз. На Валеру, с которого капала грязная вода, образуя лужу на бетоне. На Николая, который прыгал на одной ноге, пытаясь обуться, и выглядел жалко и нелепо. Два «настоящих мужика», победители жизни, выставленные за порог бабой с вазой.
— Живи у него, раз ты такой добрый, — бросила она напоследок. — Солидарность, Коля. Наслаждайся.
Она потянула тяжелую металлическую дверь на себя. Замок щелкнул громко, сухо и окончательно, отрезая вопли и маты, которые тут же разразились в подъезде. Татьяна провернула ключ на два оборота. Потом подумала и закрыла еще и на верхний засов.
В квартире наступила тишина. Но это была не та благословенная тишина, о которой она мечтала, возвращаясь со смены. Это была тишина поля боя после резни.
Татьяна медленно сползла спиной по двери, пока не села на пол. Ноги гудели так, словно с них содрали кожу. Она посмотрела на свои руки — они дрожали мелкой, противной дрожью. Ваза так и осталась стоять на тумбочке, нелепая и грозная.
Из гостиной тянуло сыростью и запахом мокрой псины — диван был безнадежно испорчен. На кухне ждали горы посуды и пустой холодильник. Впереди была ночь, полная уборки, проветривания и одиночества.
Кто-то начал колотить в дверь снаружи. Удары были глухими, злыми. Слышались крики Николая, который требовал пустить его обратно, угрожал выломать дверь, потом начинал ныть и давить на жалость.
Татьяна поднялась. Она не чувствовала ни жалости, ни страха, ни желания плакать. Внутри было выжжено всё, осталась только холодная, тяжелая усталость и брезгливое понимание, что она всё сделала правильно. Она прошла мимо содрогающейся от ударов двери, даже не повернув головы.
Зашла в ванную, включила воду на полную мощь, чтобы заглушить звуки из подъезда. Посмотрела на себя в зеркало: растрепанные волосы, серые круги под глазами, жесткая складка у губ.
— Ничего, — сказала она своему отражению. — Диван высохнет. Замок сменю завтра.
Она взяла тряпку. Предстояло вымыть пол от грязных следов, которые оставил её бывший муж, уходя в новую, свободную жизнь со своим лучшим другом…
